Маргарита Дюжева – Развод. Она не твоя (страница 28)

Бледная, с темными кругами под глазами, и потрескавшимися сухими губами.

Вообще никакая.

Я все смотрел, смотрел, смотрел. Не понимая, почему не получается отвести взгляд.

Наваждение какое-то.

На вопросы, когда она придет в себя, Олег разводил руками:

— Делаю всевозможное. Накачивали ее качественно, сильнодействующими. Продержи они ее на таком «лечении» пару недель, и диагноз стал бы реальным. Так что не гони.

Я глухо рычал в ответ на его слова.

Хотелось найти Абрамова и приложить его пару раз мордой об стену, потому что…

Хрен знает почему.

Это не поддавалась никаким логическим объяснениям, но я зверел от одной мысли, что было бы не столкнись я тогда с ней в коридоре.

Две ночи она проспала спокойно, как мышка, а вот на третью начала метаться.

И я, неожиданно для самого себя был вынужден переквалифицироваться в няньку.

Олегу, круглые сутки дежурившему возле Марии, тоже нужен был отдых. И я его отпустил, дав возможность поспать в соседней комнате, а сам остался с Абрамовой. Сидел возле ее кровати, держал за руку, когда начинала стонать во сне, нес какую-то успокаивающую ересь.

Она-то раскутывалась, потому что была горячая словно печка, то начинала стучать зубами и трястись, и я не придумал ничего лучше, чем лечь рядом с ней и прижать к себе.

— Тише, Маш, тише. Ты в безопасности, — шептал, когда она снова начала метаться.

Услышав мой голос, она замерла. Потом, не просыпаясь и не открывая глаз, принялась бессвязно бормотать.

Она все бубнила, бубнила, бубнила, затем начала всхлипывать. И на одном из таких всхлипов, мне удалось разобрать ее слова:

— Не отдавай меня им…

За грудиной царапнул острыми когтями. Так сильно, что сбилось дыхание, и сердце внезапно разогналось до бешеного гула.

— Не отдам, — сказал я, — не бойся.

Она не слышала меня, продолжала стонать и шептать. То звала Арину, то умоляла кого-то оставить ее в покое.

Все твердила про какие-то шторы, про платье и резиночки. Про духи. Про ремонт.

Похоже на бред сумасшедшего, но я был уверен, что все это имело какой-то смысл. И слезы, катившиеся из-под опущенных ресниц, были настоящими. И отчаяние, с которым она молила вернуть ее ребенка.

— Вернем, Маш. Не переживай. Все вернем, — повторял я, гладя ее по спутанным волосам, — с ней все будет в порядке. И с тобой тоже. Я обещаю.

Я действительно пообещал это. Не только ей, но и самому себе.

Чтобы не случилось в дальнейшем – я помогу ей. Клянусь.

Эта ночь была пиковой. Несмотря на то, что Олег вернулся к пациентке буквально через пару часов, я сам ни на минуту не сомкнул глаз. Мне все казалось, что стоит мне только отвлечься и случится непоправимое.

Лишь дважды спускался вниз, чтобы залить в себя конскую дозу кофе, и обратно.

— Саш, иди спать, — повторял Олег, — с ней все в порядке. Это просто откат после препаратов.

— Я останусь.

— В этом нет никакой необходимости.

— Я останусь!

Он больше не поднимал эту тему. Молча менял мешки на капельнице, подносил воду, когда сквозь сон просила пить, время от времени проверял реакцию зрачков на свет.

А я мрачной тенью сидел в углу, в кресле и ждал, неотрывно наблюдая за происходящим. И только когда настало утро, и Мария открыла глаза, смог нормально выдохнуть.

Она обвела растерянным взглядом комнату. Задержалась на враче, потом на мне и хрипло произнесла:

— Где моя дочь?

Глава 11

Слишком жарко и мягко…

Я будто тонула в душном облаке, окутывающем со всех сторон. Хотела выбраться, но не могла – тело не слушалось. Меня будто выпотрошили и набили ватой пустую оболочку.

Никакая. Без сил. Без осознания происходящего. Без стержня.

Аморфная, бесформенная ни на что не способная куча.

Эта мысль убивала. Драла когтями изнутри, причиняя мучительную боль.

Я знала, что мне куда-то надо, но не помнила куда.

Знала, что у меня нет времени, но не помнила почему должна спешить.

Боялась, но это страх был направлен не на меня. Я боялась за кого-то другого, кого-то кто мне бесконечно дорог и нуждается в моей защите.

Сквозь зыбкую пелену пробивались чужие голоса. Я не могла понять ни слова, будто говорили на другом языке. Смысл сказанного ускользал, а может его и не было, смысла этого. Может, уже ни в чем не было смысла.

Отчаяние накатило горькой волной, утягивая за собой в черную пучину.

Я чувствовала себя настолько одинокой, что было жутко. У меня ничего не осталось. Ничего… Зачем барахтаться, зачем карабкаться и пытаться что-то делать, если он все заранее продумал. Он победил…

Кто этот «он» я не могла вспомнить. Кто-то плохой, коварный, злой. Кто-то кому нельзя было верить. Никогда. Кто-то, для кого я была всего лишь игрушкой.

Я силилась вспомнить, кто это и не могла. Проваливалась в муторное забытие, дрейфовала в беспокойных мыслях, тонула в них, не в силах подняться на поверхность.

Потом пелена снова истончалась, и я снова возвращалась к попыткам вспомнить хоть что-то. С каждым разом горечь на языке чувствовалась все отчетливее, и в груди ломило все сильнее.

Мне было плохо. Я была несчастна. Я должна была что-то сделать, немедленно, потому что потом будет поздно. Потому что потом он победит.

Он…Он…Он!

Постепенно сквозь ту кашу, которой набили мои мозги, проступил образ мужчины.

Статного, в неплохой форме для своих сорока пяти.

Откуда я знала, что ему сорок пять? Знала и все.

Как и то, что он закрашивает седину на висках, чтобы казаться моложе.

Как и то, что порой после обильного чревоугодия его мучает дикое несварение.

Как и то, что он предатель.

Предатель…

Слово осталось на языке мерзким послевкусием.

Следом за ним потянулись картинки – дождь, толстый врач с равнодушными, как у маньяка глазами, детский плач, шторы, зловеще покачивающиеся на ветру. Платье в горошек, темноволосая девушка со змеиной улыбкой. Бумаги, которые почему-то нельзя было подписывать. Милая розовая комната, навевающая чувство ужаса и брезгливости.

Обрывки кружили перед глазами, прожигая сквозные дыры в душе и постепенно складываясь в цельную картину.

Я вспомнила. Все вспомнила.

Кто такой «он». Кого я должна спасти. Почему у меня нет времени.