Маргарита Ардо – Сафари на невесту (страница 24)

Фу… У меня чуть не сработал рвотный рефлекс. Болонка вцепилась в штанину, мусоля её со страшной силой и по-игрушечному рыча. Я изловчился и подхватил извивающееся и заливающееся лаем мохнатое существо. Засунул его в шкаф, прямо на сложенные белые полотенца. Прикрыл дверь и поморщился. А когда осмотрелся, понял: апартаменты не те. Тут и следа женского не было. Надо делать ноги, пока «папа Уго» в меня не вцепился.

– Да иду я, Зайка, иду! – прокричал затейник. – Где чёртово полотенце?!

Я не стал дожидаться незабываемой встречи и скользнул обратно к балкону. Это ж надо было так промахнуться! Теперь придётся опять прибегать к скалолазанию. Благо, судя по габаритам, третьих апартаментов тут быть не может. Я поразмыслил: идти ли по карнизу или снова карабкаться через дерево. И тут лай болонки усилился, мужской голос «папочки» тоже прозвучал громче. Пришлось спрыгнуть на крышу крыльца и замереть, пригнувшись под краем балкона. Ботинки скользили. Я вцепился пальцами в каменную кладку, рискуя сорваться и превратиться в Гринальди всмятку.

Долбанная болонка разлаялась почти над самым ухом. Если б у неё лапы были подлиннее – точно бы подцепила меня за нос. Прямо над головой послышались шаги в мягких шлёпанцах и голос «папы Уго»:

– Прекрати, Зайка! Поздно уже. Я знаю, что ты любишь ночевать дома. Но дома мы будем только после того, как разберёмся с этими русскими! Да-да, моя хорошая, я тоже их ненавижу, – засюсюкал над головой мужик, – но папочка всё решит. Папочка всё придумал. И будем жить с тобой спокойно, без всяких царей, цариц и выскочек. Мы и сами с тобой цари, да, Зайка?

Я подкатил глаза. Болонка замолчала. Наверное, утонула в розовых соплях. Ужас какой, я даже с Маруськой так не разговариваю… До моих ушей донеслось то ли чавканье, то ли чмоканье и последние сюсюки:

– А Совет директоров мы убедим, Зайка, мы знаем, как убеждать и совет, и директоров, да? Мы их уже почти убедили, – и балконная дверь закрылась.

Если б мне не было так противно, было бы забавно – хоть в Ютуб выкладывай и зарабатывай миллион просмотров желающих поржать над «папочкой», болонкой и советом директоров. Интересно, о каком совете речь? Заезжий ли это орёл или местный? Сюсюкал он по-русски без акцента. Значит, вряд ли местный. А вот о русских говорил не хорошо, так что всё-таки не соотечественник. Кто же он? Впрочем, какая разница? Главное, не встречать его больше голого в шапочке и с обслюнявленной болонкой. И я полез по крыльцу, а затем по карнизу к балкону на другой стороне. Меня Катя ждёт, мне некогда.

Взмокший и исцарапанный, я проделал тот же трюк. Подтянулся, перехватился рукой за выступ. Потом за перила и опять спрыгнул на балкон. Эдак я стану мастером спорта по новому виду: балконоборью и бегу от гамадрилов. Ещё пару тренировок и… Я осторожно заглянул в комнату, и сердце чуть не лопнуло от счастья – там, поджав ноги, сидела в кресле моя Ромашка. В тонкой белой ночной рубашке, красивая, как нимфа, с пушистыми волосами и бокалом вина в руке. Соблазн и невинность чистой воды!

Я дёрнул ручку балконной двери. Заперта. Тогда уже не таясь, я принялся стучать в окно. А в груди пело: Катя, Катюша, я пришёл к тебе! К тебе…

21

Она увидела меня, подскочила, засияв радостью. Солнце ясное! Распахнула дверь. И, не веря себе, я заключил её в свои объятия. Без слов и объяснений покрыл поцелуями её нежное лицо. Вдохнул в себя её запах и почувствовал, что в раю. Тёплая, такая тёплая!

– Андрюшенька, как?! Почему ты на балкон влез? Хотя не важно, главное, ты приехал… Андрюша, Андрюша… – бормотала Катя, когда я на мгновение освобождал её губы.

Но я их закрывал поцелуями снова, потому что не мог иначе. Разговоры потом! Я столько летел, ехал, бежал, карабкался к этим губам, что сейчас, мгновенно опьяневший, мял их своими, ласкал, раскрывал языком и жадно пил её. Я, правда, чуть не высох изнутри без неё! Сумасшедше водил руками по пушистым кудрям, по нежной шее, спине, груди. Ощущал её родное тепло. И она была рада, щебетала что-то, прижималась, обвивала мою шею руками. Такая воздушная, живая и вся моя! Голова закружилась и опустела. Единственное, что я сказал:

– Наконец-то! Я соскучился!

Усталость как рукой сняло. Сердце в груди расширилось. В теле всё скрутилось, стянулось в один горячий тугой узел, аж заныло внизу – так захотелось её! Прямо сейчас. Здесь. Я проник руками под сорочку, ощутил ладонями её бёдра. Подхватил на руки, прижал к стене и целовал, целовал, целовал! Так, словно от этого зависела моя жизнь! Краем сознания отметил узкий комод в метре от нас. Не глядя, смахнул всякую ерунду с него и усадил сверху Ромашку.

– Андрюша, Андрюша, – со всхлипами и полустонами повторяла Катя, явно опешив от моего напора. И тоже целовала, слегка хмельная, пахнущая вином, шоколадом и любовью, но вдруг остановилась, отстранилась к стенке. А затем выдала с широко раскрытыми от волнения глазами: – Андрей, а ты меня любишь?

Я даже замер на мгновение от неожиданности: что у неё с памятью и логикой? Я же говорил и писал об этом! Я в жизни никому столько раз об этом не говорил, сколько ей. Ну, если Маруську не считать. Потому моргнул недоуменно и спросил:

– А разве не видно?

– Я просто хочу услышать… Мне надо! Очень надо! Ты не звонил, а я… не знала, что и думать. Я всё пойму, я переживу. Но должна знать правду. Ведь я не навязываюсь, ты знаешь! Поэтому мне надо…

Господи, что у неё в голове?! Ну ладно, раз надо…

– Люблю, – жарко выдохнул я, глядя в её влажные глаза. – Сильно люблю! И хочу!

Пусть только не говорит снова своё коронное «Нет. Я не буду с вами спать!» Она может, я знаю. Смешная, робкая и непробиваемая. Такие нежными лепестками асфальт прошибают… и это я ещё не всё в ней изучил.

Я забыл, как дышать, ожидая её реакции. Ни одному супер-боту не просчитать, что там происходит сейчас, за её тёмными зрачками. В них отражался свет лампы. Только бликом, а в глубине – неизвестность! Катя облизнула губы. У меня пересохло во рту.

Саспенс в полсекунды лишил меня трёх лет жизни. Издали вновь послышался истеричный лай болонки, ухнула ночная птица, словно летела на неё с раскрытыми когтями, чтобы утащить в логово. И моя жизнь может разделиться на «до» и «после». Матчпойнт, как в теннисе, – один неудачный бросок, и всё. В данном случае нужно было слово, – вспомнилось, что говорила мама про женщин, что им важно говорить и слышать. Никогда не считал это разумным, но тут вдруг самому захотелось сказать:

– Прости меня, Катя! Я тебя обидел. Но не хотел. Я на самом деле люблю тебя! Потому и приехал. За тобой.

Стук сердца по ушам. Раз, два, три… Выдох.

И Ромашка заулыбалась, смущённая, счастливая. Ещё крепче прижалась ко мне, доверяя себя полностью:

– Я не сержусь совсем, Андрюша. Ты меня тоже прости… Я всё так близко к сердцу принимаю. Но знаешь, я тоже… тоже тебя люблю!

С плеч упал воз булыжников. Снова можно дышать!

Она поймала ладонями мою руку, поцеловала. Сколько же в ней нежности! Да я б за этим и на Джомолунгму полез, что мне тот балкон?

– Катя, Катюша, Ромашка, – пробормотал я пылко.

Я больше не мог ждать. Хотел ощутить себя в ней, прорасти, впитать её всю, пропитаться ею. Глянул в полумрак, едва освещённый торшером, и мигом определил вход в спальню. Там белела постель. Я подхватил Катю на руки.

– Идём.

– Ты устал…

– Нет.

– Опусти, я сама…

– Нет.

– Теперь твоя очередь говорить «нет»? – тихо рассмеялась она.

– Н-не… Да, – расплылся в улыбке я и дурной, опьянённый, понёс Ромашку на кровать. Уложил, целуя всю. Она приподнялась и сняла ночную рубашку. Я дёрнул ремень на брюках, словно если не сейчас, то никогда…

В голове фоном пронеслось: они все, гады, хотели, чтобы никогда! Но не со мной! И не с ней! У них ничего не выйдет! Потому что мы не отдельно, мы – это мы! Кровь кипела во мне, электричество сворачивалось тугим жгутом. Катя была моим центром вселенной, и всё остальное не важно. Кто им дал право сомневаться?

– Ты моя жена! – прошептал я в порыве страсти, точно зная, что иначе быть не может.

Развёл её ноги. Катя, податливая, плавная, приподнялась навстречу, повторяя нежности и проводя пальцами по моим оголённым бёдрам. И я опять проговорил с напором, проникая в её тепло и теряя в нём остатки разума:

– Моя жена!

И когда сумасшествие достигло пика, и, наконец, после безумной разрядки пришло расслабление, я лёг рядом, обнял её, трогательную и размякшую, белую, гладкую, как царевна-лебедь, и проговорил снова для закрепления:

– Ты – моя жена, Катя… только моя…

– Да, твоя. Пусть и не по паспорту… – вздохнула она.

– Это мы исправим. И ждать ничего не будем больше. Я знаю, как, – выдохнул я. – Я решил. Чтобы больше ни одна сволочь…

– Как это хорошо! – ответила певуче Катя.

– Хорошо, – отозвался я, счастливый до невозможности. С полным ощущением, что я дома. Потому что дом там, где она!

В воздухе подозрительно пахло розами…

22

Я была счастлива без оговорок, без пометок на полях, без «если бы» и «вдруг». Андрей, мой пылкий, страстный, нежный царевич, лежал рядом со мной и называл меня женой! Я растворялась от его прикосновений, и мне хотелось смеяться, плакать, стонать, кричать, петь! Я воздержалась только от пения – не хотелось бы, чтобы в самый яркий момент вдруг лопнули стекла… Всё-таки горы, хоть и май, прохладно.