Маргарита Абрамова – Прокаженная. Брак из жалости (страница 57)

— Так что укладываемся на живот, — скомандовал, помогая мне занять новую позицию.

— Фредерик… — попыталась запротестовать, чувствуя, как по телу разливается теплая, смущенная дрожь.

— Отставить смущения, — отрезал он, но в его голосе прозвучала ласковая твердость. — Мы оба взрослые люди, и это — медицинская необходимость. Врач прописал.

Я вообще начала сомневаться в назначениях доктора Грача… То он предлагает заниматься любовью, то устраивает такие… сомнительные с точки зрения скромности процедуры.

— Это называется стимуляция седалищного нерва. Ключевые зоны — поясница и… э-э-э… ягодичные мышцы.

— Мне кажется, все это должна делать женщина… Сиделка или медсестра, — пробормотала я, мысль о его руках в тех местах сводила с ума.

— Зато как мне нравится эта часть реабилитации, — прошептал он, и его голос, низкий и бархатистый, прозвучал прямо у моего уха, что по спине пробежали мурашки. Прежде чем я успела что-либо сказать, его руки легли на мои бедра. Широкая, теплая ладонь скользнула под край моего платья, задирая его. Затем он взялся за пояс моего нижнего белья, снимая его, оголяя кожу.

— Мужу можно… более тщательно подойти к делу.

Он нанес на ладони какое-то ароматное масло с легким запахом лаванды и мяты, разогрел его и начал с мягких, плавных поглаживаний поясницы. Его пальцы были удивительно чуткими, разминая зажатые мышцы, снимая напряжение, скопившееся за недели неподвижности. Он работал молча, сосредоточенно, и я постепенно начала расслабляться под его уверенными прикосновениями, отдаваясь течению приятной теплоты, разливающейся от его рук.

— Больно, — жалобно выдохнула, когда он большими пальцами с аккуратным, но ощутимым давлением нашел две точки.

— Так и должно быть. Сейчас станет легче… — пообещал он, и его голос звучал немного хрипло.

— Уф… — запыхтела, не в силах сдержать странный, сдавленный звук, вырвавшийся из груди. Это было не столько от боли, сколько от облегчения и этого странного, почти мистического ощущения оживающего тела.

Но когда он сместился еще ниже, к ягодицам, все изменилось. Дыхание тут же перехватило. Его прикосновения изменили характер. Глубокие, целительные проминания мышц сменились… поглаживаниями. Медленными, нежными, почти ласкающими. Я замерла, это было волнительно, низ живота скрутил сладостный спазм. И с губ сорвался тихий стон.

— Сандра…

А потом и вовсе почувствовала поцелуй на ягодице. Вздрогнула от неожиданности.

— Кажется я переоценил свою выдержку и недооценил твою красоту…

Он скользнул ладонью между бедер, а там было постыдно влажно.

— Моя чувственная девочка…

Я не выдержала. Собрав остатки сил, я перевернулась на спину, заглядывая ему прямо в глаза. Фредерик не заставил себя ждать. Он наклонился и захватил мои губы в глубокий поцелуй. Долго, тягуче, как мы делали все эти дни, только теперь его ладонь была у меня между бедер. Как тогда, в лечебнице, он открывал для меня мир ощущений снова, только теперь не из необходимости, а от жгучего, взаимного желания.

— Я… хочу… — прошептала, отрываясь от его губ, задыхаясь. — Хочу как в первый раз… По-настоящему. Чувствовать тебя.

Я хотела той близости, которая была у нас лишь однажды — всепоглощающей, после которой оставалось ощущение полного единения. Хотела чувствовать его вес, его напор, ту самую наполненность, которая стирала границы между нами.

— Я тяжелый. Тебе нельзя еще нагрузки…

— У меня ничего не болит.

— Поэтому подождем еще немного, чтобы так и оставалось, чтобы ты окончательно окрепла, — сказал, целуя мою шею, и его рука между моих ног не останавливалась, доводя меня до исступления. — Но сегодня… сегодня я хочу показать тебе еще кое-что.

— Но как же ты?

— Обо мне не беспокойся. Я еще наверстаю…

Он уложил обратно на подушку, а сам спустился

— Что ты…

— Тише, — он поцеловал сначала низ живота, будто приготавливая меня к большему, а потом и вовсе его губы нашли свою настоящую цель.

Меня прострелило. Это не было похоже ни на что. Это был как разряд электричества на тех самых лечебных процедурах, только в тысячу раз сильнее и направленный прямо в эпицентр всего моего существа. Когда его язык начал выводить медленные, исследующие узоры, лаская и дразня самую чувствительную точку, я вцепилась пальцами в простыню, закусывая губу, чтобы не закричать. От наслаждения, от стыда, от осознания, что такое бывает, что мужчина может хотеть этого… и что это невероятно.

Я даже думать о таком не смела и не помышляла, что такое бывает.

Волна настигла меня быстро, неумолимо и сокрушительно. Я не смогла сдержаться. Громкий, срывающийся стон вырвался из моей груди, и в тот же миг по всему телу разлилась теплая, пульсирующая волна чистейшего, ослепляющего наслаждения. И одновременно с этим импульс разнесся по всему телу негой, а потом я вновь ощутила как шевелю правой ступней в разы лучше!

Похоже эти методы все же работают…

— Фредерик, боже… — вырвалось у меня, когда я, наконец, смогла перевести дух. Я была вся в разлитом по телу тепле и легкой, приятной дрожи. Щеки пылали, сердце отчаянно стучало, и мир на несколько мгновений казался невероятно ярким и четким.

— Что такое? Тебе не понравилось? — он оторвал мои ладони от лица, за которыми я инстинктивно пыталась спрятаться.

— Понравилось, — призналась тихо, — Но…

— Когда у тебя такая красивая… такая отзывчивая жена, — он наклонился и поцеловал меня в губы, — иначе быть и не может. А что до смущения… — он провел большим пальцем по моей разгоряченной щеке, — привыкнешь. Мне еще, кажется, всю жизнь расплачиваться перед тобой за прошлое. И я планирую делать это… с большим удовольствием.

С самооценкой у меня по-прежнему было не очень. Зеркало часто показывало мне бледное лицо с тенью грусти в глазах и тело, которое все еще казалось чужим и непослушным. Но я медленно, шаг за шагом, училась принимать его комплименты.

Потому что взгляд, который он бросал на меня в такие моменты — горячий, сосредоточенный, полный немого восхищения, — выглядел слишком правдоподобно. В нем не было лести или жалости. Было чистое, почти изумленное желание и та самая нежность, которая заставляла сердце сжиматься от чего-то сладкого и болезненного одновременно.

— У меня для тебя еще один подарок.

— Какой?

— Помнишь, я говорил, что присматриваю варианты для переезда? Мне сегодня ответили по поводу одного дома. Один вариант, кажется, идеально подходит. Совсем недалеко от лечебницы доктора Грача.

— Правда?

— Да. Он небольшой, но очень уютный. А самое главное… — он сделал паузу, заставляя меня замирать в ожидании, — на заднем дворе имеется пристройка. Угадай, для чего?

Я уставилась на него, перебирая в уме варианты.

— Прежняя владелица тоже увлекалась шитьем. У нее там оборудована мастерская. Огромная. Уверен, тебе понравится.

Да, я всегда мечтала о своем отдельном рабочем месте. Просторном и вместительном.

Фредерик улыбнулся такой широкой, открытой улыбкой, что морщинки у глаз разбежались лучиками. В этой улыбке было что-то от мальчишки, который нашел лучший подарок для самого дорогого человека. Он видел, что попал в самую точку. Не просто предложил крышу над головой, а нашел ключик к той части моей души, которая все еще мечтала и хотела создавать.

— Тогда… мы можем съездить туда вместе. Посмотреть. И если тебе понравится, если почувствуешь, что это оно, то… мы купим его.

— Хорошо, — кивнула, и внутри поднялась волна легкого волнения, смешанного со страхом. Мысли о будущем, о доме у моря, о собственной мастерской были как глоток свежего воздуха после долгого удушья. Но…

Но мне иногда до сих пор не верилось, что все происходит именно так. Что мы так решительно, почти без оглядки, захлопываем дверь в прошлое, со всем его багажом боли, предательств и долгов. Эта стремительность пугала.

Казалось, во всем есть какой-то подвох. И опять случиться что-то плохое.

Особенно боялась, что на порог снова явится Марика, и он на нее посмотрит прежним взглядом.

Наверное, надо было и правда сначала посмотреть на их взаимодействие, а потом окончательно прощать. Но, с другой стороны, если решила доверять, то надо верить во всем, иначе все напрасно.

Минерва засыпала меня письмами. Сама больше не приходила, понимая, что я приняла решение и снова не в ее пользу. Но мачеха настойчиво продолжала слать мне корреспонденцию, обличая моего мужа. Каждое письмо было похоже на обвинительную речь.

Она писала, что он банкрот, что непременно обокрадёт меня и выкинет с пустым карманом. Присылала подтверждения.

Да только я и так это знала. Фредерик разорился. Как только мы с ним, проигнорировав все угрозы и предостережения, подали официальное заявление на Марику за нападение и причинение тяжкого вреда здоровью, Кристофер Давон возобновил свою войну с удвоенной силой.

Он не приходил с угрозами, не устраивал унизительных сцен. Он действовал. Холодно, расчетливо, используя всю мощь своего положения и связей.

Кредиторы требовали немедленного погашения всех долгов. В прессе множились заказные статьи о «сомнительных методах» ведения бизнеса Демси, о «нарушениях», о неминуемом крахе. То, о чем с таким сожалением предупреждал нас мистер Мейстер, началось.

Но что поражало меня больше всего, так это реакция самого Фредерика на этот крах. Я внутренне готовилась к тому, что он будет мрачным и подавленным. Ведь это была гибель дела всей его жизни, в которое он вложил не только деньги, но и душу, амбиции, годы упорного труда. А он… Он не выглядел ни расстроенным, ни понурым.