Во всей вселенной не было ничего сильнее жестокой правды Ивана Сомодорова, их ненависти к нему и их страха.
По крайней мере, так они думали.
До этого момента. Когда они обе оказались...
Впутанными во что-то большее, что-то иное.
У них была своя неопровержимая правда.
Они вместе протянули друг к другу руки. Вместе посмотрели друг другу в глаза. И вместе они сделали то, чего никто от них не ожидал.
Они позволили этому произойти.
Как только пальцы Авы коснулись Наташиных, сознания обеих девушек переплелись и покатились вперед, сочетаясь в бесконечном множестве комбинаций; Ава поддалась боли, которая неизменно приходила в момент соединения с Наташиной психикой, но, как только девочка перестала сопротивляться, это чувство захлестнуло ее с головой, поглотило ее целиком, и она больше не могла различать границы боли, будто рыба, которая больше не чувствует воду.
Невозможно было разобрать, поглотила ли боль Аву или Ава поглотила боль, но девочка больше ничего не чувствовала.
Она ничего не ощущала, но видела все.
Вскоре она уже не могла отличить одно воспоминание от другого или даже определить, в чьем подсознании они с Наташей были в тот или иной момент.
Они были единым целым. Так было всегда.
Они – начало и конец, все вместе.
Воспоминания нахлынули.
Сталинград, перепуганная Таша прижалась к стене с причудливыми узорами на обоях, прислушиваясь к грохоту тяжелых ботинок по мостовой и выстрелам за окном своей комнаты. Таша просовывает руку через перегородку детской кроватки рядом с ней. – Не плачь, Алексей. Плохие дяди тебя не обидят, я не позволю. – Она смотрит на маленького коричневого щенка, скулящего возле ее ног. – Мы же не позволим, правда?
Маленькая Ава не хочет отпускать папину руку, бежит за ним вниз по лестнице и на улицу, умоляя не уходить из их старенькой московской квартиры. – Ну и что, что работа! Мы с мамой не хотим ехать без тебя в Одессу!
Хватаясь за перила, Таша как можно быстрее спускается по ступенькам в подвал, держа на руках маленького брата. Вслед за ними семенит щенок. Где-то вдалеке мама срывающимся голосом зовет отца. Таша зажимает уши, и старый каменный загородный дом осыпает градом шрапнели.
Ава сидит на коврике и играет со своей новой фарфоровой куклой, Каролиной, которую папа прислал по почте из-за границы, где он работает. Мама, окруженная бесконечными стопками рабочих документов, устало наблюдает за ней.
Держа на коленях младшего брата, Наташа сидит перед накрытым флагом гробом и слушает панихиду по своим родителям. Под ее стулом свернулся коричневый пес. Наташа серьезна, ее взгляд мрачен; она не позволяет никому забрать у нее брата. – У тебя есть я, Алексей. Я никогда тебя не оставлю.
Ава отрабатывает балетные позиции, держась за спинку стула матери в ее одесской лаборатории, в кабинете без единого окна.
Наташа, уже постарше, тайком плачет в московском «Красном отделе», лежа на низкой железной койке и уткнувшись лицом в подушку. – Алексей. Я нужна ему.
Ава репетирует танцевальные движения в старой одесской балетной студии, кружится, ступая по мозаичному полу. В желтом солнышке посередине плитки краской выведено число шестьдесят два. Танцуя, Ава напевает своей кукле: – Каролина, Каролина, Каролина... каждый шаг – ключик мой, я с тобой, и ты будь со мной... раз-два-три, раз-два-три...
Наташа собирает и разбирает штурмовую винтовку снова и снова под внимательным взглядом Ивана. – Мне за тебя стыдно. Медленная, как жирная американка. Что ты собираешься делать в бою? Попросишь врага остановиться и подождать? – Палец Наташи обвивает спусковой крючок.
Ава отрабатывает пируэт в балетной студии, вытягивая носочки, снова и снова касаясь носком номера шесть на плитке – но только левой ногой и только в нужном ритме.
Наташа стоит перед Иваном, на ней майка-безрукавка. Из ножен на поясе он вытаскивает охотничий нож. Наташа не успевает сказать ни слова, как лезвие сверкает – и из пореза на ее плече брызжет кровь. Иван смеется. – Я атакую, птенчик. Если не хочешь, чтобы я покромсал в клочья твою одежду, рекомендую шевелиться побыстрее. Иначе я подрежу твои крылышки. – Наташа делает шаг назад, но Иван быстрее, он снова оставляет порез на ее руке и опять смеется.
Ава кружится, касаясь носком – теперь только правым – плитки под номером два, уже не так много раз. Ее мысли заняты одним: левой – шесть, правой – два. Мама, сидящая рядом, отрывает взгляд от бумаг. – Репетируй танец, Ава, скоро у тебя сольный концерт, и папа тоже скоро вернется. – Из города с голубой мечетью, мам? – Именно, Ава.
Наташа склонилась над унитазом, ее тошнит. И вот она уже пытается смыть кровь с трясущихся рук, но кровь не отмывается, только вся раковина становится красной от безуспешных попыток. Иван стоит у нее за спиной и смеется. – Ты только что совершила свое первое убийство в «Красном отделе», птенчик, и теперь стоишь с дикими глазами и ревешь. Из-за кого, из-за оленя? Это что же будет, когда Москва отдаст тебе приказ убить меня? Да, уж лучше бы ты и впрямь родилась американкой.
Ава вместе с мамой подходит к кабинету военного, но внутрь заходить отказывается. Мама начинает паниковать и дает ей пощечину. Ава ошеломлена. – Генерал Сомодоров – очень важный человек, Ава. Ты должна сделать то, что он скажет, ради твоего отца.
Наташа стоит у станка, отрабатывая плие [балетный термин, обозначающий приседание] ее черный балетный купальник ничем не выделяется среди пятидесяти таких же; она грациозно тянет руки к потолочным балкам театра, стараясь не задевать пистолет, пристегнутый к верхней части ее бедра и скрытый под балетной пачкой.
Ава сидит на полу, прислонившись к стене казенного санузла. Зеленая кафельная плитка. Ава ковыряет цемент, стараясь не натягивать цепь, приковавшую ее к трубе под раковиной. От этого болят запястья.
Наташа за считанные секунды разбирает штурмовую винтовку. Ее лицо неподвижно, как камень. Иван молча наблюдает, закуривая «Беломорканал».
Ава сидит на стуле в лаборатории, одна из дюжины детей, усаженных в одну линию. Ее лоб и запястья опутаны проводами. Голос Ивана начинает обратный отсчет: «Три, два, один...» – и Ава зажмуривается от громкого треска, эхо которого заполняет все помещение. Эксперимент «Красного отдела». Ава смотрит на маму, стоящую за стеклянным экраном, и видит, что та плачет.
Наташа смотрит в покрытое ржавчиной зеркало над раковиной «Красного отдела». Морщась, она рассматривает шрам на верхней части руки. Порезы крест-накрест напоминают песочные часы. Все Наташино тело покрыто синяками и ссадинами. Она набирает в ладони воду и плещет себе в лицо, а затем снова поднимает взгляд на себя в зеркало. – Придет день, и я убью тебя собственными руками, Иван Сомодоров.
Ава лежит на койке и смотрит на свою куклу Каролину. Руки у девочки связаны. Глаза покраснели от слез. Но даже теперь она тихонько напевает мелодию из балетной студии. Чайковский. – Я убегу, Иван Сомодоров. Однажды я уеду отсюда далеко-далеко, как папа. Тебе не заполучить меня, как ты заполучил маму...
На этом воспоминания сошли на нет, уступив дорогу темноте, а затем, наконец, свету.
– Она приходит в себя, – сказал Алекс. По крайней мере, Ава подумала, что это говорит Алекс. Его голос звучал откуда-то издалека.
Ава открыла глаза. Она лежала на кровати. Алекс сидел рядом, положив руку ей на спину.
– Слава богу. Ты очнулась. Ты справилась. – Он поцеловал ее в щеку.
Наташа ходила по комнате взад и вперед.
– Я все видела, Ава. Все. Никогда ничего подобного не испытывала. Это словно...
– Квантовая связь? – предположил Алекс.
– Эта музыка, – пробормотала Ава. – Мамина музыка.
– Под которую ты танцевала? «Лебединое озеро», – кивнула Наташа. – Ты ведь, конечно же, знаешь, что такое «Лебединое озеро»?
– Озеро? В котором плавают лебеди? – спросил Алекс, беря Аву за руку.
– Она каждую ночь напевала мне эту мелодию, – сказала Ава. В уголках ее глаз заблестели слезы.
– Это балет. Очень известный, истинно русский. – Глаза Наташи блеснули. – Его еще часто называют опусом. Опус Петра Ильича Чайковского. Его ставят в Большом театре.
– Опус? – Ава изумленно посмотрела на нее.
– Что это может значить? – спросил Алекс.
Наташа села на кровать рядом с Авой.
– Это значит, что танец Авы, как мне кажется, был вовсе не танцем.
– Тебе кажется? – Ава села.
– Чем бы ни занималась твоя мать, она хотела быть уверенной в том, что ты запомнишь одну вещь, пусть даже спрятав ее глубоко в подсознание. Собственная лебединая песнь доктора Орловой – последнее, над чем она работала.
– Ты о моем танце? – Ава сопоставила факты. – «Каждый шаг – ключик мой». Так меня учила мама. По крайней мере, так я это помню.
– Именно. В буквальном смысле. Ключ. Думаю, это какой-то код. Возможно, код от того самого проекта, над которым она работала. В котором Иван ставил опыты над ее собственным ребенком. – Наташа многозначительно посмотрела на Аву.
Ава схватила ее за руку.
– Думаешь, все это время код был при мне? Сообщение от моей мамы? Со времен Одессы?
– Что? – Алекс непонимающе смотрел на них. – Думаешь, этот твой танец как-то связан с О.П.У.С.ом? Как такое возможно?
– Вообще-то, я думаю, это некий генетический код, записанный в виде математической последовательности. Полагаю, он основан на ДНК Авы... – Наташа покачала головой и посмотрела на девочку. – И, скорее всего, в твоих воспоминаниях была вовсе не балетная студия. Ведь других танцоров ты не помнишь, верно? Может быть, это происходило в какой-то лаборатории.
