Маргарет Олифант – Открытая дверь и другие истории о зримом и незримом (страница 26)

Но все произошло совсем не так. Пока он ждал, настолько напряженный, что все его тело, казалось, обрело способность слышать, он услышал, как хлопнула дверь, со звуком, который прокатился приглушенным эхом по всему дому, и появился сам Линдорес, действительно страшный, как мертвец, но идущий прямо и твердо, с обострившимися чертами лица и вытаращенными глазами. Лорд Гаури вскрикнул. Он был более встревожен этим неожиданным возвращением, чем появлением беспомощного тела, которого он ожидал. Он отшатнулся от сына, словно тот тоже был духом. «Линдорес!» — воскликнул он; был ли это Линдорес или кто-то другой, принявший его облик? Юноша словно не видел его. Он прошел прямо туда, где на пыльном столе стояла вода, сделал большой глоток и повернулся к двери. «Линдорес! — воскликнул его отец с горестной тревогой. — Ты не узнаешь меня?» Но даже тогда молодой человек лишь едва взглянул на него и протянул руку, почти такую же холодную, как та, что сжимала его самого в потайной комнате; слабая улыбка появилась на его лице. «Идем отсюда, — прошептал он, — идем! Идем!»

Лорд Гаури взял руку сына и почувствовал, как он весь трепещет от нервного напряжения, превосходящего человеческие силы. Он едва поспевал за ним, когда тот шел по коридору к своей комнате, спотыкаясь, словно ничего не видел, но все же очень быстро. Когда они добрались до его комнаты, он повернулся, закрыл и запер дверь, а потом рассмеялся и, пошатываясь, подошел к кровати.

— Но ведь это его не остановит, правда? — сказал он.

— Линдорес, — сказал отец, — я ожидал увидеть тебя без сознания. Я еще больше боюсь, видя тебя в таком состоянии. Мне нет нужды спрашивать, видел ли ты его…

— Да, я видел его. Старый лжец! Отец, обещай разоблачить его, прогнать, обещай очистить это проклятое старое гнездо! Это наша собственная вина. Почему мы оставили такое место закрытым от дневного света? Разве в Библии ничего не говорится о тех, кто творит зло, ненавидя свет?

— Линдорес! Ты не часто обращаешься к Библии.

— Нет, я полагаю, что нет; но во многих вещах есть больше правды, чем мы думали.

— Ложись, — сказал встревоженный отец. — Выпей немного этого вина и постарайся уснуть.

— Убери его, не давайте мне больше этого дьявольского напитка. Поговори со мной — так будет лучше. Неужели ты тоже прошел через это, бедный папа? Дай мне руку. Ты теплый — ты живой! — воскликнул он. Он накрыл ладонями руки отца, согревая их своим прикосновением; по-детски прижался щекой к руке отца. Он издал слабый смешок, но в глазах его стояли слезы. — Теплый и живой, — повторил он. — Плоть и кровь! Ты тоже прошел через это?

— Мальчик мой! — воскликнул отец, чувствуя, как рвется его сердце к сыну, который уже много лет был разлучен с ним тем развитием юношества и зрелого интеллекта, которое так часто разрывает и ослабляет узы родства. Лорд Гаури чувствовал, что Линдорес наполовину презирает его простой ум и скудное воображение, но любовь одолела его, и на глазах у него выступили слезы. — Наверное, я упал в обморок. Я так и не узнал, чем все кончилось. Он делал из меня все, что хотел. Но ты, мой храбрый мальчик, вышел сам.

Линдорес вздрогнул.

— Я сбежал! — сказал он. — В этом нет никакой чести. У меня не хватило мужества смотреть ему в лицо дольше. Я тебе потом все расскажу. Но я хочу узнать обо всем, что случилось с тобой.

Как легко было рассказывать отцу! В течение многих лет это хранилось в его груди и делало его одиноким даже среди друзей.

— Слава Богу, — сказал он, — что я могу говорить с тобой, Линдорес. Часто-часто меня так и подмывало рассказать об этом твоей матери. Но почему я должен делать ее несчастной? Она знает, что там что-то есть, что я знаю, что это, — но больше ничего не знает.

— Когда ты видел его? — Линдорес приподнялся на постели, и к нему вернулся его ужасный взгляд. Затем он поднял сжатый кулак и потряс им в воздухе. — Подлый дьявол, трус, обманщик!

— Тише, тише, тише, Линдорес! Да поможет нам Бог! Кто знает, какие неприятности ты навлек на нас!

— И да поможет мне Бог, какие бы беды я ни принес, — сказал молодой человек. — Я бросаю ему вызов, отец. Это проклятое существо должно быть менее, а не более могущественным, чем мы — с Богом, поддерживающим нас. Только будь рядом со мной: стой рядом со мной…

— Тише, Линдорес! Ты еще не понимаешь этого — ты никогда не перестанешь слышать о нем всю свою жизнь! Он заставит тебя заплатить за случившееся — если не сейчас, то после; когда ты вспомнишь, что он там! Но я надеюсь, что с тобой все будет не так плохо, как со мной, мой бедный мальчик. Да поможет тебе Бог, если это действительно так, ибо у тебя больше воображения и больше ума. Я иногда забываю о нем, когда занят делами, когда нахожусь на охоте, когда путешествую. Но ты же не охотник, мой бедный мальчик, — сказал лорд Гаури со странным сожалением. Затем он понизил голос: — Линдорес, это случилось со мной с того момента, как я протянул ему руку.

— Я не подал ему руки.

— Ты не подал ему руку? Да благословит тебя Господь, мой мальчик! Неужели ты этого не сделал? — воскликнул лорд, и слезы снова подступили к его глазам. — Говорят… Говорят… но я не знаю, есть ли в этом хоть капля правды. — Лорд Гаури встал со своего места рядом с сыном и возбужденно зашагал взад и вперед. — Если бы в этом была хоть доля правды! Многие люди думают, что все это просто фантазия. Если бы только в этом была правда, Линдорес!

— В чем, отец?

— Считается, что если ему однажды воспротивятся, то его власть будет сломлена — если один-единственный раз ему откажут. Ты смог противостоять ему — ты! Прости меня, мой мальчик, и я надеюсь, что Бог простит меня за то, что я так мало думал о Его лучшем даре, — воскликнул лорд Гаури, возвращаясь с мокрыми глазами, и, наклонившись, поцеловал руку сына. — Я думал, что ты будешь больше потрясен увиденным, что у тебя ум сильнее тела, — смиренно сказал он. — Я думал, если бы только мог спасти тебя от этого испытания… Но ты… ты вышел из него победителем!

— Разве я победитель? Мне кажется, что у меня сломаны все кости, отец, — сказал молодой человек тихим голосом. — Пожалуй, я усну.

— Да, отдыхай, мой мальчик. Так будет лучше для тебя, — сказал отец, хотя и испытал мгновенное разочарование.

Линдорес снова откинулся на подушку. Он был так бледен, что со стороны могло показаться, будто он мертв. Он взял отца за руку.

— Теплый… живой, — произнес он со слабой улыбкой на губах и заснул.

Дневной свет заполнил комнату, пробиваясь сквозь ставни и занавески и насмехаясь над лампой, все еще горевшей на столе. Она казалось символом душевных и телесных расстройств этой странной ночи; и, как таковая, действовала на ясность разума лорда Гаури, который никак не мог погасить ее, чей ум снова и снова возвращался к этому символу беспокойства. Мало-помалу, когда хватка Линдореса ослабла, он высвободил свою руку, встал с постели сына и потушил лампу, осторожно убрав ее со стола. С такой же осторожностью он убрал со стола вино и придал комнате обычный вид, тихонько приоткрыв окно, впуская свежий утренний воздух. Сад нежился в лучах раннего солнца, спокойный, если не считать щебетания птиц, освеженный росой и сияющий в том мягком свете утра, которое кончается прежде, чем просыпаются заботы смертных. Возможно, никогда еще Гаури не смотрел на прекрасный мир вокруг своего дома, не думая о том странном существовании, находившемся так близко от него, которое продолжалось в течение многих столетий, скрытое от солнечного света. Тайная комната была рядом с ним с тех пор, как он ее увидел. Он так и не смог освободиться от ее чар. Он чувствовал, что за ним наблюдают, следят изо дня в день, с тех пор как он достиг возраста Линдореса, а это было тридцать лет назад. Он вспоминал это, пока стоял там, а его сын спал. Он уже готов был рассказать все это своему сыну, который теперь унаследовал знание своей семьи. И был разочарован тем, что не успел этого сделать. Интересно, услышит ли он его, когда проснется? Не лучше ли ему, думал лорд Гаури, отодвинуть эту мысль как можно дальше от себя и постараться забыть — до тех пор, пока не придет время? Он вспомнил, что и сам был таким же. Он не хотел слушать рассказ собственного отца. «Я помню, — сказал он себе, — я помню», — прокручивая все в голове. Если бы только Линдорес захотел услышать эту историю, когда проснется! Но тогда он сам не был готов, — когда был Линдоресом, — и он мог понять своего сына, и не винил его; но это было бы большим разочарованием. Он думал об этом, когда услышал голос Линдореса, зовущий его. Он поспешно вернулся к постели. Странно было видеть его в вечернем платье, с изможденным лицом, в свежем утреннем свете, льющемся из каждой щели.

— А моя мать знает? — спросил Линдорес. — Что она подумает?

— Немногое; она знает, что тебе предстоит пройти через какое-то испытание. Скорее всего, она будет молиться за нас обоих, так уж устроены женщины, — сказал лорд Гаури с той трепетной нежностью, которая иногда появляется в голосе мужчины, когда он говорит о своей жене. — Я пойду, успокою ее и скажу, что все кончилось хорошо…

— Не сейчас. Сначала расскажи мне, — сказал молодой человек, положив руку на плечо отца.

Как просто! «Я не был так добр к своему отцу», — подумал тот про себя, внезапно раскаявшись в своем давно забытом проступке, который, впрочем, никогда раньше не воспринимал как проступок. И он рассказал сыну всю историю своей жизни — как он почти никогда не оставался один, не чувствуя при этом, как из какого-нибудь угла комнаты, из-за какой-нибудь занавески на него смотрят эти глаза; и как в его жизни присутствовал этот тайный обитатель дома, сидел рядом с ним и давал ему советы. «Всякий раз, когда нужно было что-то сделать, когда возникал вопрос выбора между двумя возможностями, я видел его рядом с собой: я чувствовал, когда он приближается. Не имеет значения, где я находился, — здесь или где-нибудь еще, — как только речь заходила о семейных делах; и он всегда убеждал меня выбрать ложный путь, Линдорес. Я уступал ему, но что я мог поделать? Он делал все таким ясным; он заставлял неправильное казаться правильным. Если в свое время я совершал несправедливые поступки…»