Маргарет Мадзантини – Рожденный дважды (страница 52)
— Ты не можешь знать…
Конечно может, еще как: ей не нужен ребенок, она даже не представляет, что с ним делать.
— Заниматься музыкой — это все, чего я хочу.
— Что ты скажешь друзьям?
Задумывается на мгновение:
— В конце беременности уеду, да, так я и сделаю.
— Куда уедешь?
— Мне нравится одно место, на побережье, поеду туда…
— Я с тобой.
Кивает, опять надев черные очки.
Я приободрилась — машина едет дальше, а я мысленно рисую себе белый домик в начале зимы, чуть пахнущий сыростью. Беру руку Аски, представляю, как мы с ней гуляем по пляжу, держась за руки… она с большим животом, я готовлю для нее чай, забочусь о ней, накидываю свою шаль ей на плечи. Чудесно, только мы вдвоем, зимнее море и окно, снаружи все в каплях дождя, внутри — запотевшее.
Мы остановились перед дверью небольшой поликлиники.
— Я буду играть для вашего ребенка… может, вырастет великим музыкантом…
Вдруг становится грустной, я дергаю ее за густую рыжую прядку:
— Только не «Нирвану», умоляю…
— Тогда что?
— Моцарта…
— Еще чего.
— Может, джаз, Чет Бейкер?
— Подходит.
Дверь в кабинет врача заперта. Аска поднялась по лестнице, позвонила в несколько дверей — никого. Только женщина в инвалидной коляске.
Вернулась к нам, уперев в бока усталые руки:
— Все ушли.
— Куда ушли?
— Она не знает, но в клинике никого нет.
Послышались голоса, и тут мы заметили на балконе двух парней в маскировочных костюмах. Они спокойно курили, ни дать ни взять служащие, устроившие себе перерыв, смотрели на нас, казалось, смеялись над нами. Впервые мне стало страшно. Мы постояли еще некоторое время под дверью, обалдевшие, будто куры, перед которыми на закате дня заперли дверь курятника.
Такси уехало, мы возвращаемся пешком. Аска перешла на другую сторону дороги. Выглядит так, будто возвращается с загородной прогулки: напевает что-то, пытается дотянуться до цветущей сливовой ветки. Мы идем вдоль обочины, редкие машины проезжают мимо, старые развалины, чадящие выхлопными газами. Диего с отсутствующим видом слегка придерживает мою руку. Он поцарапал объектив, уронив его на лестнице в поликлинике — на сегодня для него это самая большая неприятность. Ему надоели наши скитания, он следует за мной по инерции, из любви. Следует за женой, одержимой навязчивой идеей.
Я остановилась посмотреть на небо, на солнце, которое исчезало за горизонтом, — его прогоняла ночь. В небе ни звездочки — мы брели в потемках, на ощупь, пока не добрались до городских огней. Аска жила на окраине, недалеко от шоссе, мы проводили ее до подъезда, она предложила зайти. Правда, ей нечем было нас угостить.
— Не важно.
Поднялись.
Теперь мы выглядели сиротами, а она — нашей матерью. То был не обычный жилой дом, а скорее общежитие. Крохотные квартирки жались одна к другой, будто купе в поезде.
— Здесь селили олимпийских спортсменов.
В гостиной стол из светлого дерева привинчен к полу, покрытому тем же коричневым ковролином, что и угловая скамейка рядом. В нише стены за решеткой выставлены в ряд стаканы — похоже на трейлер, дом на колесах. Я прошла несколько шагов до ванной, по пути заглянув в спальню — тоже малюсенькую и темную. Над кроватью висела афиша Дженис Джоплин — лицо старой пуделихи, копна кудрей, — певица приоткрыла рот, закатила глаза, подхваченная ветром безумия.
Внизу надпись: «НА СЦЕНЕ Я ЗАНИМАЮСЬ ЛЮБОВЬЮ С ДВАДЦАТЬЮ ТЫСЯЧАМИ. ПОТОМ ОДНА ВОЗВРАЩАЮСЬ ДОМОЙ».
Мы остаемся ненадолго поболтать. Аска достает стаканы из-за решетки, наливает нам молока, насыпает по ложке шоколадного порошка, размешивает. Тычет пальцем в щеку: мол это вкусно, это придаст нам сил. Говорит, сладкое всегда ее успокаивает, как ребенка. Казалось, она совсем не огорчилась. Сняв фиолетовые ботинки, ходит босиком: длинные белые ступни, длинные тонкие пальцы. Я тоже сняла туфлю, поставила свою ступню рядом, мы посмеялись, потому что моя была намного короче и шире. Я заметила, что ей бы в баскетбол играть. Она покачала рыжей головой и повторила, что ей нравится только музыка, что она родилась с трубой в душе.
— Какой странный инструмент для женщины…
— Мой.
— Что в нем такого особенного?
— Труба вбирает в себя все дыхание, всю душу…
Плотно приложила губы к мундштуку и начала играть «Зори», закрыв глаза, слегка покачиваясь, как Чет Бейкер.
Диего смотрел на нее, чуть приоткрыв рот, как смотрят на того, кто тебе небезразличен, боясь, как бы он не ошибся. Вечер становился теплее от шоколада, от музыки. Диего скрутил косяк и теперь барабанил пальцами по столу. Я сидела, обхватив колени руками, прислонившись головой к стене.
Мне было хорошо, я тоже отпила несколько глотков, внутри разливалось тепло, было чуть-чуть щекотно, будто шевелились соломинки.
Так мы и сидели. Пусть наша сараевская подружка останется в прошлом, этот вечер стоил выброшенных на ветер пяти тысяч марок. Я привыкла к поражениям, к воронкам на воде… всегда одним и тем же, в одном и том же пруду. Вечер был приятный, волнующий. Он означал прощание, вкус которого мне был хорошо знаком. Аска закончила играть, потрясла трубой, стряхнув несколько капель слюны. Налила всем еще по стакану молока с шоколадным порошком. Вынула булавку из уха, стала ее теребить в руках.
— Почему ты так одеваешься?
— Сначала назло отцу.
Она рассказала, что отец — главный мулла у себя в деревне, много лет они были в ссоре, но, с тех пор как умерла мама, помирились.
— Моя мама тоже умерла.
На сердце стало грустно. Диего сегодня в свитере, который мама ему подарила… вспоминаю тот день, ее застенчивый взгляд, вечную неуверенность во всем. Оказалось, я похожа на нее больше, чем предполагала.
Диего целует мне руку:
— Милая, о чем ты задумалась?
— Так, о маме.
Да, вспомнила обычную женщину, которая так мало получила от жизни.
Аска спрашивает:
— Она тоже не могла иметь детей?
Давно я так не хохотала, обнажая зубы, захлебывалась от смеха над собой, над своим несчастьем:
— А как же я?..
Аска смеется тоже:
— Точно, вот глупая.
Травка подействовала. Может, думаю, она права, я так и не родилась. Я — тень собственных желаний.
И снова вспоминается сказка про овечку, танцующую, чтобы спастись от смерти.
С холмов стреляют. Мы высунулись из маленького окошка с двойными стеклами, шпингалет сломан, и Аска придерживает его рукой. Холодно — мы никак не можем понять, откуда именно стреляют.
Аску это не беспокоит.
— Теперь так бывает почти каждую ночь, развлекаются, придурки!
Мы идем с ней на кухню ставить чайник. Разжигая газ на плите, Аска произносит:
— Если хочешь, можем попробовать натуральным способом.