Маргарет Этвуд – Телесные повреждения (страница 43)

— Вы тут недалеко живете? — спрашивает та, что держится справа. На вид ей лет шесть, и когда Ренни заговаривает с ней, она внезапно смущается, но не выпускает руку из своей ладошки.

— У тебя есть доллар? — опрашивает левая малышка. Но первая девчушка сердито обрывает ее: «Не будь дурой».

— Вы сестры? — спрашивает Ренни.

Ее спутницы пускаются в пространные объяснения, из которых можно заключить, что они тут все сестры: некоторые родные, некоторые двоюродные, другие приходятся двоюродными сестрами одним, но никак не другим. «У них один папа, но разные мамы», — щебечут они. Когда они доходят до ворот, где живет Поль, девочки молча выпускают Ренни из своих цепких лапок. Им известно, что она живет здесь. Они провожают Ренни взглядом, хихикая за ее спиной.

У Ренни нет ключа, но дверь оказывается незапертой. Поль считает, что незачем запирать дверь, у него нет такой привычки. Ренни устраивается в гамаке и ждет…

Через полчаса на крыльцо поднимается низкорослая туземка в зеленом ситцевом платье с большими желтыми бабочками и проходит в дом. Кивком она здоровается с Ренни и больше не обращает на нее никакого внимания. Она стряхивает крошки со стола, протирает его, моет тарелки, вытирает их, ставит обратно в шкаф, чистит плиту и подметает пол. Потом идет в спальню и возвращается, неся простыни. Она выносит их в сад за дом, стирает вручную, в огромном красном пластмассовом ведре, воду она набрала из-под крана, торчащего из цистерны. Туземка полощет белье, выжимает, вешает сушиться. Затем снова исчезает в спальне, видимо стелет постель, догадывается Ренни, раскачиваясь в гамаке и наблюдая за женщиной. Наверное, ей следует сделать вид, что она занята важным делом, но у нее не получается, ей ужасно неловко, она чувствует себя не в своей тарелке, она пытается поставить себя на место этой женщины, пришедшей убираться в чужом доме за чужими людьми после того как они пили, ели, занимались сексом. Женщина опять появляется в дверях спальни, на этот раз она держит в руках розовое бикини, которое Ренни не девала позавчера. Похоже она собирается и его постирать.

— Не надо. Я сама, — останавливает ее Ренни.

Женщина бросает косой взгляд, исполненный презрения, кладет бикини на кухонную стойку, кивает на прощанье и спускается по ступенькам, ведущим к дороге.

Ренни поднимается со своего места, запирает двери и делает себе коктейль. Ложится на кровать, забравшись под москитный полог, намереваясь подремать. Кто-то дотрагивается до ее шеи. Поль. Безликий незнакомец.

Дождь. Тяжелые капли барабанят по жестяной крыше. Гигантские листья колышутся за окном, шелестят, как будто по полу волочат тяжелый занавес.

Ренни охватывает черная тоска, нередкая в последнее время. С каждым разом пустота в доме все сильнее наводит ее на мысль о сходстве с вокзалом. Конечная остановка, где происходит расставание. Поль нежен, но это нежность человека, уходящего в море. Человека, который не может ждать, задерживаться, который спешит. Было бы естественно услышать от него слова «Жди меня», сам же он никого ждать не собирается. Она не знает куда он уходит. Он не оставляет никаких следов, по которым можно об этом догадаться.

— Если бы я был благородным человеком, я бы потребовал, чтобы ты уехала на первом же судне на Сан-Антонио, и первым же рейсом добралась до Барбадоса и вернулась домой.

Ренни целует его за ухом, ласкает губами сухую соленую кожу, седые завитки волос.

— Почему бы ты так сделал? — спрашивает она не отрываясь.

— Целее будешь. Так безопаснее, — отвечает он.

— Для тебя или для меня? — не отстает Ренни, думая, что речь идет об их отношениях. Ей кажется, он допускает, что между ними что-то есть. Это наполняет ее радостью.

— Для тебя. Ты и так уже завязла, это может плохо кончится.

Ренни перестает его целовать. «Да уж, вляпалась по уши», — думает она. Поль улыбается ей, глядя сверху своими неправдоподобно синими глазами, она сильно подозревает, что нельзя верить ни одному его слову.

— Улетай, леди, — ласково просит он.

— Я не хочу возвращаться.

— Но я хочу.

— Хочешь отделаться от меня, — она улыбается, но в душе все замирает от неприятного предчувствия.

— Нет. Может, я поглупел. Может быть, я хочу хоть раз в жизни сделать что-нибудь хорошее.

Ренни понимает, что в ее воле сделать собственный выбор, она не нуждается, чтобы его делал кто-то за нее. И уж в любом случае она не хочет быть игрушкой в руках Поля, с помощью которой он собирается искупить свои грехи.

«Надо уезжать», — думает она. Она думает о возвращении. Вертолет до Барбадоса, долгое ожидание в набитом аэропорту, ей приходит на ум длинная вереница из секретарш, вновь прибывших, или остановившихся проездом, одиноких, ищущих, надеющихся, смутно ожидающих своего. Чего своего? Потом монотонный рев моторов, и снова аэропорт, сверкающий чистотой стеклянный параллелепипед. Будет холодно и пасмурно, ветер принесет запах горючего. Люди ссутулятся, поплотней закутаются в зимние одежды, засеменят, втянув головы в плечи, опустив глаза; там не встретишь таких открытых простодушных лиц, как здесь; напротив, у горожан лица вытянутые, синюшного, мертвенно-бледного цвета, заостренные к носу как у крыс. Никто не смотрит друг на друга. Никому нет дела до других. Что она там забыла, зачем ей туда, что искать?

Джейк приехал забрать свои вещи: костюм, книги, фотографии. Внизу ждала машина его новой подруги, его была на ремонте. Он не сказал, вместе они приехали или нет, а Ренни не стала расспрашивать. Он называл ее барышня, это было что-то новенькое. Ренни он никогда не звал барышней.

Ему пришлось несколько раз спуститься и подняться наверх; Ренни сидела на кухне и пила кофе. Крючки над плитой опустели, на месте, висевших на стене кофейников и чайников, теперь красовались круги, противного желтого цвета жирные пятна. Отныне Ренни будет сама решать, когда и что надо есть. Раньше за нее решал Джейк, даже когда была ее очередь готовить. Что только он не приволакивал домой: кости, сморщенные залежавшиеся сосиски, покрытые плесневелым налетом, отвратительно пахнущие сыры — настаивая, чтобы Ренни все пробовала.

«Жизнь — это импровизация, в ней надо все испробовать, — любил говорить он. — Используйте свои возможности».

Жизненные возможности Ренни были уже израсходованы и колебались у нулевой отметки, у нее не осталось сил. И даже не из-за Джейка. Он стоял, неловко переминаясь у дверного косяка, держа в руке один синий носок и спрашивал, не знает ли она, куда мог подеваться второй. Вокруг них продолжала витать атмосфера семейной жизни, домашнего уюта — как пылинки, попавшие в луч света, — она постепенно затухала, но пока теплилась. Ренни сказала, что не знает, может быть, в корзине с бельем. Он пошел в ванную, она слышала, как он там роется в поисках носка. Досадно, что она не догадалась уйти из дома к его приходу, слишком по-разному они относились к таким вещам.

Она уговаривала себя не думать о новой «барышне» Джейка; несправедливо с ее стороны было бы испытывать ревность. Ренни пыталась представить, как та выглядит. Соперница была для Ренни лишь куском плоти, поверх которого был накинут черный пеньюар. Или не накинут. Видимо, тем же она была и для Джейка.

«Знаешь, что такое женщина, — поделился он с Ренни однажды своей теорией, — это либо голова приделанная к п…е, либо п…а, приделанная к голове. Все зависит, с чего начать».

Оба они понимали, что это шутка. Новая пассия заполнила собой, образовавшуюся после Ренни пустоту, заняла ее место, будущее, все пространство, в которое Джейк сможет теперь окунаться день за днем, ночь за ночью, каждый раз, как будто последний, как будто он преодолевает крутую вершину. Эти мысли вызывали у Ренни ностальгию по безвозвратно ушедшим дням их жизни, домашней уютной семейной обыденности. Интересно, каково это — погрузиться во тьму чужой плоти; женщинам не дано испытать такое ощущение. Они сами носят в себе эту тьму. У Ренни не укладывались в голове и две вещи: неотвратимость и слепота соития, которое для нее необходимо и слепо одновременно. Результат оказался более чем плачевен: Ренни сидит в застывшей окаменевшей позе на кухне, освещенная светом электрической лампочки.

Джейк опять возник в дверях. Ренни не хотелось поднимать глаза. Она и так прекрасно знала, что увидит, да и ему не нужно было смотреть на нее, за время их совместной жизни они слишком хорошо изучили друг друга. Им часто приходила в голову одна и та же мысль, и они нередко выражали ее одними и теми же словами. Их разрыв был слишком предсказуем, их не связывали внутренние узы. Никаких обязательств, каждый сам по себе, все свободные люди — они постоянно напоминали друг другу об этом. И о каком благополучном исходе может идти речь в таком случае?

Ренни хотела рассказать Джейку о человеке с веревкой. Но это было бы низко и нечестно с ее стороны, и ничего, кроме чувства вины, не вызвало бы у Джейка, поэтому Ренни отказалась от этой мысли. Богатое воображение Джейка немедленно бы подсказало картину рычащего чудовища на четвереньках.

Он всегда соблюдал дистанцию между игрой и реальностью. Он говорил, что есть желание и есть необходимость. И никогда не смешивал их, а Ренни это не удавалась.