Маргарет Этвуд – Телесные повреждения (страница 3)

Пару раз он проводил рукой по ее груди, по больной. Потом он начал плакать. Это было как раз то, чего она с ужасом ожидала от себя. Она Крепко обняла его, поглаживая по затылку.

После этого он любил ее болезненно и долго. Она слышала, как стискиваются его зубы, как если бы он злился. Он не сдавался, ожидая пока она кончит. Он думал, что делает ей одолжение. Он действительно делал ей одолжение. А она не могла вынести даже мысли о том, что кто-то делает ей одолжение. Ее тело было бесчувственным, вялым, как будто она уже была под наркозом. Он это почувствовал и весь подобрался, вкручиваясь, извиваясь, он вламывался в нее без нежности, проталкивая себя внутрь нее, стараясь прорваться через этот барьер омертвевшей плоти. В конце концов она притворилась. Еще один зарок, данный ею когда-то: никогда не притворяться в постели.

К моменту, когда объявили вылет, уже стемнело. Они стоят в воротах, их около дюжины, и наблюдают как садится самолет. Собственно это даже и не ворота, а проход в цементной стене с перекинутой поперек цепочкой. Представители авиакомпании, двое юнцов, светло-коричневая девушка, на вид лет шестнадцати, и мальчик с парой наушников никак не могут решить, около какого прохода им стоять, поэтому вся группа некоторое время блуждает между одной дырой в стене и другой. Человек в затемненных очках предлагает понести ее фотоаппарат, но Ренни вежливо отказывается. Она не хочет, чтобы кто-нибудь сидел рядом с ней в самолете, в особенности человек, который способен носить пиджак сафари. Она не любила эти пиджаки, даже когда они еще были уместны. Это единственный белый в группе.

Когда дыру наконец открыли, Ренни идет за другими к крошечному самолету, который выглядит устрашающе доморощенным. Ренни пробует убедить себя, что в таком маленьком самолете гораздо больше шансов на выживание, чем в реактивном гиганте. У Джейка есть одна шутка по поводу самолетов. Он говорит, что на самом деле они не могут летать, абсурдно даже предположить, что такой тяжелый кусок металла может взлететь; единственное, что его удерживает в воздухе — иррациональная вера пассажиров, и все авиакатастрофы можно объяснить потерей этой веры.

С этим самолетом у него вышла бы загвоздка, думает она, каждому понятно, что он никогда не оторвется от земли. Сан-Антонио небогатая страна, возможно они покупают самолеты из четвертых рук в других странах, затем связывают их ремнями, затягивают и летают на них, пока они окончательно не развалятся. Это как махинации с жиром в ресторанах. Ренни много чего знала по поводу махинаций с жиром в ресторанах: приличные заведения продают использованный жир второсортным и так далее по цепочке, пока жир не достигает сети дешевых гамбургерных прилавков. Статья Ренни о махинациях с жиром называлась «И узнайте их по жирам их». Редакторский вариант, не ее. Она хотела озаглавить «Засаленный город».

Она взбирается по шатким металлическим ступенькам в жаркой темноте. К жаре на улице добавляется жар от самолета. Ремешок от фотоаппарата режет ей плечо и над левой грудью; шрам опять тянет. Когда он так дает о себе знать, она боится смотреть вниз, она боится увидеть кровь, как она просачивается, как вылезает прокладка. Для такого рода операции шрам не очень большой, с другими случаются вещи и похуже. Она везучая. Почему же она не чувствует себя везучей?

— Я не хочу делать операцию, — сказала она. Она одновременно верила сразу в две вещи: что с ней все в порядке и что она все равно приговорена, зачем же время терять? Она панически боялась, что кто-то вонзит в нее нож и отрежет от нее кусок, к чему по сути и сводится операция, как это не называй. Ей была неприятна идея быть похороненной по кускам, а не целиком, это слишком напоминало тех женщин, которых постоянно находили разбросанными по оврагам или распиханными по зеленым мусорным ящикам. Мертвая, но не замученная. Когда она впервые встретила это слово в Торонтской газете в возрасте восьми лет, она решила что мучитель-молестер это тот, кто ловит моль. Молестер это человек, который ведет себя непристойно, сказала ее бабушка. Но поскольку это определение ее бабушка относила почти ко всему, толку в этом особого не было. Ренни все еще иногда употребляла это слово, так для смеха.

Дэниэл, в тот момент доктор Луома, посмотрел на нее так, как будто разочаровался; без сомнения другие женщины говорили аналогичные вещи. Это ее смутило, поскольку еще так недавно она была уверена в собственной уникальности.

— Вы не обязаны. Или, хорошо, вы не ДОЛЖНЫ ничего делать. Никто вас не принуждает, все зависит только от вас. — Здесь он помедлил, позволяя ей вспомнить, что альтернативой является смерть. Или-или. Богатый выбор, ничего не скажешь.

Утром того дня, когда у нее был назначен рутинный ежегодный визит к гинекологу, Ренни работала над статьей о бижутерии из металлических цепочек от раковин и ванн. «Вы можете купить их за гроши в ближайшем магазине, — писала она. — Покупайте столько, сколько нужно, делайте цепочки любой длины с помощью хитроумных маленьких замочков в форме орешка и носите на любой части тела: запястье, шее, груди, даже на щиколотках, если хотите приобрести имидж рабыни. Это последняя новинка Куин-стрит, — писала она, — дешевое направление в настоящей бижутерии в стиле Новой Волны, даже более чем Новой Волны, wavé nouveau».

На деле это конечно не было последним писком Куин-стрит, это вообще ничем не было, просто украшение, которое Ренни углядела на одной из своих подруг, Иокасте, та содержала «Дранье», магазин подержанной одежды на улице Питер-стрит. Магазин специализировался на чудовищно уродливой одежде пятидесятых; туфлях на шпильках, ботинках тигровой раскраски, вечерних туалетах с торчащими грудями и слоями блесток и тюля.

Иокаста была ростом пять футов, девять дюймов и имела скулы экс-модели. Ходила она в коротких пальто из искусственного леопарда. Женщины, что ошивались в «Дранье», были вполовину ее моложе и одевались в черную кожу. Их волосы были выкрашены в зеленый или ярко-красный цвета, и они выбривали посередке гребень-ирокез. У некоторых в ушах торчали булавки. Они благоговели перед Иокастой, которая как раз была в авангарде созидательного дешевого стиля и еще могла превзойти себя. В своей витрине она выставляла сооружения, которые называла Панк-Утиль: механизированное чучело ящерицы, совокупляющееся с норковым воротником в детском кресле-качалке, пирамидка из искусственных зубов с подпирающим ее возрожденным лозунгом «Как Мне Спастись?». Однажды она повесила вешалку с надутыми презервативами, обрызганными красным лаком, и значок: ВСЕНАЦИОНАЛЬНАЯ НЕДЕЛЯ — ПОЛЮБИ БЕЖЕНЦА.

— Конечно, это непристойно. Но таков мир, понимаешь, что я хочу сказать? Я расслаблена. Немного глубже подышать, односложные мантры, отруби на завтрак. Что я могу поделать, если я привет из будущего?

На самом деле ее звали не Иокаста: ее звали Джоанна. Она сменила имя, когда ей исполнилось тридцать восемь, потому что, как она выразилась, что можно сделать с таким именем, как Джоанна? Слишком милое. Она не красилась в зеленый цвет и не носила булавок. Она нашла эквивалент — она назвала себя Иокаста. «Хороший вкус убивает», — говорила она.

Ренни встретила Иокасту, когда работала над статьей про ренессанс Куин-стрит для «Торонто Лайф», о перестройке скобяных лавок и оптовых фабричных рынков во французские рестораны и стильные салоны. Она не была убеждена, что стильный салон шаг вперед по сравнению с оптовым рынком, но она знала достаточно, чтобы избегать подобных негативных заявлений в прессе. Поначалу она думала, что Иокаста лесбиянка, из-за ее манеры одеваться, но потом решила, что та просто эксцентрична. Ренни понравилась Иокаста, потому что она была значительно более эксцентрична, чем сама Ренни могла себе когда-либо позволить. Отчасти она восхищалась этим качеством, отчасти чувствовала его небезопасность, а отчасти, будучи все же из Грисвольда, испытывала к нему определенное презрение.

Иокаста носила металлические цепочки, потому что была нищей. Она их даже не покупала. Она просто совершала набеги на соседние рестораны, вернее на их туалеты. Я всего лишь вынимаю пробку при помощи пары плоскогубцев.

Иногда Ренни любила писать статьи о направлениях в моде, которых реально не существовало, чтобы посмотреть, не сможет ли она их внедрить. Шесть против одного, что она увидит, по крайней мере, с десяток женщин с цепочками от ванной болтающимися на шее, через две недели после того, как выйдет статья. Успехи такого рода давали ей странное удовольствие, кисло-сладкое, люди готовы на все, лишь бы кто-нибудь не подумал, что они отстали от моды.

Обычно ее статьи о дутых направлениях так же приветствовались, как и о настоящих. Иногда даже больше, потому что в них она больше выкладывалась. Это забирало даже редакторов, а если и нет, то они все равно пропускали ее статьи, в глубине души веря — то что написала Ренни, все равно окажется правдой, даже если сейчас это и не так. Когда она не дурит, она необычайно проницательна, говорили они друг другу: похоже, что она может предвидеть будущее.

Если бы я могла предвидеть будущее, сказала Ренни одному из них (тому, кто все время предлагал ей на днях встретиться и что-нибудь выпить), то неужели вы думаете я бы стала тратить свое время на всю эту муру? Цвет женской губной помады, длина юбок, высота каблуков, пластмассовые или золотые побрякушки, какие вы предпочитаете? Я вижу настоящее, вот и все. Оболочку. Внешнюю сторону. Не та уж и много.