Маргарет Этвуд – Телесные повреждения (страница 10)
Она оценивает своей гардероб. Выбор не большой: она упаковала самый минимум.
Ренни вспоминает, как вынула из сумочки пудру от загара, обычно у нее не бывает веснушек. Это произошло только позавчера. После того, как Ренни уложила вещи, она просмотрела ящики столов, шкафов, сортируя, перекладывая, тщательно складывая свитера рукавами к спине, как будто кто-то будет жить в ее квартире в ее отсутствие и ей необходимо оставить все вещи по возможности в чистоте и порядке. Это касалось только одежды. Еду в холодильнике она оставила без внимания. Кто бы то ни был, есть он не будет.
Ренни надевает простое белое хлопчатобумажное платье. Когда платье уже на ней, она смотрится в зеркало. Она все еще выглядит нормально.
На сегодня у нее назначена встреча с радиологом из больницы. Дэниэл назначил ее неделю назад, он хочет еще раз проверить ее. Они называют это «профилактика». Она даже не отменила ее перед тем как сняться с места. Она знает, что потом будет корить себя за невежливость.
Только теперь она чувствует, что ускользнула. Она не хочет проверок, потому что не хочет результатов. Дэниэл не назначил бы дополнительных проверок, если бы не думал, что у нее опять что-нибудь не в порядке, хотя он и говорит что это просто рутина. У нее ремиссия, говорит он.
Она спрашивает себя, не превратилась ли она уже в одну из этих неприкаянных потерянных личностей, этих отчаявшихся, которым невыносима мысль о еще одной бессмысленной больничной процедуре, бледных и смертельно обессилевших, с облученными клетками, нездоровой кожей, выпадающими волосами. И она тоже кинется в эти мистические изыскания: экстракт из абрикосовых косточек, медитации при солнце и луне, кофейные клизмы в Колорадо, коктейли из капустного сока, надежда в бутылках; отдаст себя в руки тех, кто утверждает, что видит вибрацию, источаемую пальцами в форме ярких красных лучей. Исцеление верой. Когда она дойдет до того, что бы попробовать все? Она не хочет, чтобы ее считали сумасшедшей, но она и не хочет чтобы ее считали мертвой.
— Либо я живу, либо умираю, — сказала она Дэниэлу. — Пожалуйста, не поддавайтесь чувству, что вы обязаны от меня утаить правду. Что со мной?
— А что вы чувствуете? — спросил Дэниэл. Он погладил ее по руке. — Вы пока еще не умерли. Вы значительно живее многих.
Этого Ренни не достаточно. Она хочет какой-то определенности в ту или другую сторону, истинной правды. Тогда она будет знать, что ей делать дальше. Она не может жить в подвешенном состоянии, полужизнью. Она не может больше выносить неведенье.
Ренни идет в ванную, собираясь почистить зубы. В раковине сидит многоножка, не менее десяти дюймов длиной, кроваво-красная, у нее слишком много ног, и два изогнутых шипа сзади, или это ее перед? Она извивается вверх по скользкой фарфоровой раковине, падает обратно, извивается, падает. Выглядит ядовитой.
Ренни к этому не готова. Она не может ее раздавить, да и чем? И нечем ее обрызгать. Тварь слишком напоминает ей то, что ей снится в кошмарных снах: шрам на груди лопается, как испорченный фрукт, и оттуда выползает нечто подобное. Ренни идет в другую комнату и садится на кровать, стиснув руки, чтобы унять дрожь. Она ждет пять минут, затем заставляет себя вернуться в ванную. Тварь исчезла. Ренни гадает, откуда взялась многоножка: упала с потолка или вылезла из стока, и куда теперь делась? Вывалилась на пол в какую-нибудь трещину или обратно в сток? Ренни жалеет, что у нее нет под рукой немного морилки или тяжелой палки. Она пускает воду и оглядывается в поисках затычки. Которой нет.
В отеле есть гостиная, где можно днем попить чаю; она обставлена зелеными кожаными стульями, можно подумать, что их стянули из фойе отеля где-нибудь в районе Беллвилля в ранних пятидесятых. Ренни дожидается на одном из липких стульев, пока ей накроют столик в столовой. Она вновь опоздала на полчаса, и официантки не скрывают досады. В дополнение к стульям в гостиной стоит кофейный столик со стеклянным верхом и коваными железными ножками, на котором лежат номера «Тайма» и «Ньюс-уик» восьмимесячной давности, в вазе стоит поникший цветок весь в пятнах увядания, а с окон свешивается золотая мишура, оставшаяся, наверное, с Рождества, если и вообще когда-либо снимают.
Вчерашние скатерти убрали, и столы под ними оказались из серого пластика с узором из красных квадратиков. Вместо сложенных льняных салфеток теперь желтые бумажные. Ренни оглядывается в поисках Поля, но того нигде не видно. Тем не менее отель кажется более людным. В столовой стоит пожилая женщина, белая, с тонким лицом, она кидает по сторонам оживленные взгляды, завороженно (в немом восхищении) озираясь по сторонам, и семья индусов: жена, бабушка в сари и маленькие девочки в открытых сарафанах. По счастью Ренни сажают через стол от пожилой женщины, которая до омерзения напоминает канадку. Ей не хочется вести беседу о превратностях погоды. Три маленьких девочки, хихикая, маршируют по столовой под конвоем игриво понукающих их официанток, которые улыбаются им так, как никогда не улыбаются взрослым.
К пожилой женщине присоединяется еще одна, более пышная, но с такой же тугой прической. Прислушиваясь к ним и глядя как они заглядывают в маленькие книжечки, Ренни обнаруживает, что они не канадки, а немки: одни из той армии прилежных путешественников, которых теперь можно найти повсюду благодаря высокому курсу дойчмарки, даже в Торонто, голубоглазые, оживленные, систематизирующие мир. «Почему бы и нет? — думает Ренни. — Пришло их время».
Подходит наконец официантка, и Ренни заказывает йогурт и фрукты.
— Фруктов нет, — говорит официантка.
— Тогда я возьму йогурт, — говорит Ренни, которая чувствует потребность в какой-нибудь привычной микрофлоре.
— Йогурта нет, — говорит официантка.
— Тогда почему он есть в меню? — спрашивает Ренни.
Официантка глядит на нее, лицо неподвижно, но глаза суживаются, как будто она собирается улыбнуться.
— Всегда был, — отвечает она.
— А когда он появится опять? — спрашивает Ренни, не понимая почему все должно быть так сложно.
— На маслобойне внедряется новая технология, — поясняет официантка, как будто отвечая урок. — Правительственная программа. Маслобойня не производит йогурт. Для йогурта нужно порошковое молоко. Сухое молоко вне закона. Его нельзя купить. Йогуртовое производство сейчас прикрыли.
Ренни ощущает, что некоторые связки опущены. Но еще слишком рано, чтобы в это вникать.
— А что можно взять? — спрашивает она.
— То, что есть, — отвечает официантка очень терпеливо.
Есть порошковый апельсиновый сок, почти доваренное яйцо, кофе из кувшина, консервированное молоко к нему, хлеб с маргарином и желе из гуавы, слишком сладкое, темно-оранжевое, консистенция ушной серы. Ренни очень хочется не разглядывать еду, а просто есть ее. Ведь остановилась она здесь не ради еды, а ради низкой цены: на этот раз ей оплачивают не все. Для ланча или обеда она может найти другие места, пошикарнее.
Официантка подходит и уносит ее тарелку, сопливое яйцо в кремовой чашечке, и кусочки хлеба и джема, лежащие рядом с ним. Ренни, как ребенок, съела мякиш и оставила корки.
После завтрака начинается остаток дня, который непременно будет слишком длинным, слишком жарким и ярким, чтобы его можно было заполнить какой-либо деятельностью, движением. Ей хочется пойти на пляж поспать на солнышке, но она благоразумна, она не хочет выглядеть как поджаристый цыпленок. Ей нужен крем для загара и шляпа. После этого можно начать крутиться: достопримечательности, развлечения, теннисные корты, престижные отели и рестораны, если они есть.
Ренни знает, что в тропиках выматываешься, теряешь импульс, впадаешь в оцепенение и деморализуешься. Главное, продолжать идти. Она должна убедить себя, что если ей не удастся состряпать жизнерадостную статью об удовольствиях на Сан-Антонио на проверенном материале, то вселенная перевернется.
Может быть выдумать всю статью, придумать описание нескольких восхитительных маленьких ресторанчиков, немного старосветского шарма в Новом Свете, подбросить какую-нибудь романтическую историю, сдобрить все это несколькими фотографиями малоизвестных уголков, к примеру Сен-Китса. Она представляет себе легионы бизнесменов, кидающихся на Сан-Антонио и потом вне себя от гнева в контору главного редактора «Визора». Не пойдет, ей нужно что-то привезти, у нее перебор со счета в банке. Она всегда может поразмышлять о перспективах развития.
Что мне нужно, так это пробковый шлем, думает она, и несколько носильщиков, чтобы несли меня в паланкине и еще немного того, что все они постоянно пьют у Соммерсета Моэма. Розовый джин?
То, что Ренни делает, она делает только потому, что ей это удается, по крайней мере, так она говорит на вечеринках. А еще потому, что больше она ничего не умеет, о чем она умалчивает. Когда-то у нее были амбиции, которые теперь она считает иллюзиями: Ренни верила, что существует единственный предназначенный ей человек, а не несколько ему подобных, и еще она верила в то, что проживет единственную настоящую жизнь, а не суррогат ее. Но это было в 1970, и она училась в колледже. Тогда в это легко было верить. Она решила специализироваться на злоупотреблениях: ее политикой станет честность. Она написала одну статью для «Варсити» о произволе городских архитекторов и еще одну о недостатке уютных дневных садиков для одиноких матерей, и расценила грязные, а иногда угрожающие письма, полученные ею после публикаций, как доказательства эффективности своей работы.