Маргарет Этвуд – Орикс и Коростель (страница 42)

Он давно не получал открыток из других стран.

Когда он пошел работать в «НоваТы», ККБ вроде о нем забыл. На самом деле они отпустили поводок, решили посмотреть, не использует ли он – или другая сторона, а именно его мать – свое новое положение, чуточку дополнительной свободы, чтобы вновь связаться. А через год раздался знакомый стук в дверь. Джимми всегда их узнавал: они принципиально не пользовались интеркомом – видимо, у них был особый универсальный ключ, не говоря уже о кодах от двери. Привет, Джимми, как дела? Мы просто хотели бы задать тебе пару вопросов, может, ты нам посодействуешь.

Разумеется, с радостью.

Ну и молодец.

И все по новой.

На – какой? – пятый, кажется, его год в «НоваТы» они наконец попали в точку. Он уже пару часов смотрел их фотографии. Снимки войны в какой-то иссушенной горной местности за океаном, крупным планом – лица мертвых наемников, мужчин и женщин; толпа голодающих в какой-то пыльной далекой стране линчует сотрудников гуманитарной службы; ряд голов, насаженных на кол, – они сказали, что это бывшая Аргентина, но не сказали, чьи головы и каким образом они оказались на кольях. Несколько женщин в очереди к кассе в супермаркете, все в темных очках. Несколько трупов на полу после рейда в убежище вертоградарей – теперь они были вне закона, – и один труп явно принадлежал бывшей соседке Джимми – Бернис, о чем он, как честный мальчик, тут же сообщил. Его похлопали по спине и похвалили, но, судя по всему, они знали это и без него, потому что не заинтересовались. Ему стало жалко Бернис: она была чокнутая и отравляла его жизнь, но такой смерти не заслужила.

Снимки заключенных из тюрьмы Сакраменто. Водительские права шофера-камикадзе (интересно, откуда у них права, если машина взорвалась). Три голые официантки из бара «смотри-но-не-трогай», где-то в плебсвилле – они положили фотку шутки ради, и, разумеется, его мозг отреагировал – а куда бы он делся, – и они улыбались и хихикали. Мятеж – Джимми узнал сцену из киношного ремейка «Франкенштейна». Они всегда подсовывали обманки, чтобы он не расслаблялся.

Снова заключенные. Нет, – говорил Джимми. – Нет, нет, ничего.

А потом ему показали казнь, самую обычную. Никакой игры на публику, никаких притворных побегов, никакой ругани, поэтому Джимми сразу понял, что казнить будут женщину. Затем появилась фигура в мешковатом сером тюремном комбинезоне, волосы забраны в хвост, на запястьях наручники, женщины-охранники по бокам, повязка на глазах. Ее расстреляют из пистолета-распылителя. Совершенно необязательно выставлять шеренгу солдат, одного пистолета хватило бы, но они придерживались старого обычая: пять солдат в ряд, чтобы ни один не лишился сна, мучаясь, что убил лично он.

Расстреливали только за антиправительственную деятельность. В остальных случаях использовали газ, виселицу или мозгоплавку.

Мужской голос за кадром: люди из ККБ приглушили звук, потому что хотели, чтобы Джимми сконцентрировался на визуальных образах, но, судя по всему, звучал приказ, потому что охранники сняли повязку с глаз заключенной. Крупный план: женщина смотрела прямо на него, оттуда, с экрана. Голубые глаза, прямой, дерзкий, терпеливый, страдающий взгляд. Без слез. А потом включился звук. Прощай. Помни Убийцу. Я тебя люблю. Не подведи меня.

Без вопросов: это была его мать. Джимми поразился, насколько она постарела: морщины, увядший рот. Тяжелая жизнь после побега или с ней плохо обращались в тюрьме? Сколько времени она провела там, у них в руках? Что они с ней сделали?

Подождите! – хотел закричать он, но уже всё: камера отъехала назад, ей завязали глаза, раздались выстрелы. Кое-как целились, кровавые брызги, ей практически снесли голову. Потом долго показывали тело на земле.

– Увидел что-нибудь, Джимми?

– Нет. Извините. Ничего. – Откуда она знала, что он увидит запись?

Наверное, они уловили скачок пульса, всплеск энергии. Несколько нейтральных вопросов: «Хочешь кофе? Хочешь в туалет?» – а потом один из них спросил:

– Так что это был за убийца?

– Убийца, – повторил Джимми. И засмеялся. – Убийца – это животное. – Ну вот. Он снова ее предал. Но он ничего не мог с собой поделать.

– Неприятный парень, да? Байкер, что ли?

– Нет, – ответил Джимми, хохоча. – Вы не поняли. Скунс. Скунот. Животное. – Он опустил голову на руки, всхлипывая от смеха. Почему она сказала про Убийцу? Чтобы он понял, что это действительно она. Чтобы он ей поверил. Но что она имела в виду, когда просила не подводить ее?

– Извини, сынок, – сказал один, который постарше. – Нам просто надо было проверить.

Джимми не пришло в голову спросить, когда состоялась казнь. Уже потом он понял, что это могло случиться очень давно. А что, если все это подстроено? Может, цифровой монтаж – во всяком случае, кровавые брызги и падение. Может, его мать жива, может, она даже на свободе? А если так, какую свинью он ей подложил?

Следующие две недели были худшими в его жизни. Слишком многое навалилось, слишком многое из того, что он потерял, или – хуже – из того, чего никогда не имел. Масса потерянного времени, а он даже не знал, кто его растратил.

Почти все время он злился. Сначала пытался разыскать любовниц, но был угрюм, не пытался их развлекать и, что самое ужасное, потерял интерес к сексу. Он перестал отвечать на их письма – Что-то не так? Я тебя чем-то обидела? Чем тебе помочь? – и не реагировал на звонки: не стоит объяснений. Раньше он превратил бы смерть матери в психодраму, добился бы сочувствия, но сейчас ему этого не хотелось.

А чего ему хотелось?

Он ходил в бары для одиноких: никакой радости, он уже знал почти всех тамошних посетительниц, а их липучесть была ему ни к чему. Он вернулся к порнухе в Интернете – она потеряла свою привлекательность: вторичная, механическая, лишенная прежнего очарования. Он пытался найти «Аппетитных голопопок» – может, знакомые картинки помогут, скрасят одиночество, но сайт закрылся.

Теперь он пил один по ночам – дурной знак. Ему не следовало напиваться, от этого только хуже, но требовалось притупить боль. Боль от чего? Боль свежих рваных ран, поврежденных оболочек, разодранных о Великое Безразличие Вселенной. Вселенная – большая акулья пасть. Бесконечные ряды острых зубов.

Он понимал, что все идет наперекосяк. Все в жизни стало непостоянным и непрочным. Сам язык потерял свою основательность, стал тонким, условным, скользким, точно клейкая лента, по которой он скользил, словно глаз по тарелке. Но глаз еще видел. В том-то вся беда.

Он помнит, что когда-то давно, в юности, умудрялся быть беззаботным. Беззаботным, толстокожим, парящим в облаках, насвистывал во тьме, мог преодолеть что угодно. Закрывать глаза. Теперь его корежило, он отшатывался. Мелкие неудачи становились глобальными проблемами – потерянный носок, сломавшаяся электрическая зубная щетка. Даже восход точно задался целью его ослепить. Ему казалось, что его натирают наждачной бумагой по всему телу.

– Возьми себя в руки, – говорил он себе. – Забей на все это. Забудь. Иди вперед. Обнови себя.

Позитивные слоганы. Безвкусная мотивирующая рекламная блевотина. На самом деле он хотел отомстить. Но кому и за что? Будь у него силы, сумей он сосредоточиться и прицелиться, все равно это бесполезно.

В самые ужасные ночи он вызывал Попугая Алекса, давно умершего в реальности, но по-прежнему живого в Сети, и смотрел, как тот учится. Дрессировщик: Какого цвета этот круглый мячик, Алекс? Круглый мячик? Алекс склонял голову и задумывался: Синего. Дрессировщик: Хороший мальчик! Алекс: Орех пробковый, орех пробковый! Дрессировщик: Вот, держи! И Алексу давали горсть зерна, хотя он просил другое, он просил миндаль. Видя это, Джимми плакал.

Он засыпал поздно и, лежа в постели, таращился на потолок и проговаривал списки старых слов, чтобы успокоиться. Ямкоделатель. Афазия. Плуг. Головоломка. Револьвер. Будь Попугай Алекс его питомцем, они бы стали друзьями, они бы стали братьями. Джимми научил бы его новым словам. Звон. Ядро. Увы.

Но слова больше не приносили успокоения. В них ничего не было. Джимми не радовался этим коллекциям букв, позабытых другими людьми. Все равно что хранить в коробочке свой молочный зуб.

На грани сна перед глазами возникала процессия, она появлялась слева, из теней, и проходила перед ним. Маленькие худощавые девочки с маленькими ручками, в волосах ленты, на шеях гирлянды из цветов. Зеленое поле, но сцена совсем не пасторальная: девочки в опасности, он должен их спасти. Он что-то чувствовал – чье-то зловещее присутствие – за деревьями.

А может, опасность в нем. Может, это он был опасностью, зубастым зверем, что притаился в сумрачной пещере собственного черепа.

А может, опасность крылась в девочках. Такую возможность тоже нельзя исключать. Он знал, что они гораздо старше и могущественнее, чем кажутся. В отличие от него, в них жила безжалостная мудрость.

Девочки были спокойны, они были серьезны и церемонны. Они смотрели на него, смотрели в него, узнавали и принимали его, принимали его тьму. А потом улыбались.

Дорогой, я знаю тебя. Я вижу тебя. Я знаю, что тебе нужно.

11

Свиноиды

Джимми сидит за столом на кухне, в доме, где они жили, когда ему было пять. Время обеда. На тарелке лежит круглый кусок хлеба – плоская голова из арахисового масла с блестящей улыбкой из джема и изюмными зубами. Эта штука наполняет Джимми ужасом. В любую минуту на кухню войдет мама. Но нет: не войдет, ее стул пуст. Наверное, она приготовила обед и оставила для него. Но куда она ушла, где она?