Маргарет Этвуд – Орикс и Коростель (страница 39)
– Ни хера я личностно не вырос, кретин! – вопит Снежный человек. – Посмотри на меня! Я съежился! Мозги с виноградину!
Но он не знает, каких размеров должен быть обычный мозг, потому что не с кем сравнить. Он потерялся в тумане. И никаких ориентиров.
Свет снова выключается. Он остается совсем один в полной темноте.
– Ну и что? – говорит он. – Раньше ты был совсем один при свете. Какая разница? – Но разница есть.
Но он к этому готов. Он взял себя в руки. Он ставит фонарик на стол, чиркает спичкой, ухитряется зажечь свечу. Пламя колышется на сквозняке, но свеча горит, и на стол ложится кружок мягкого желтого света, комната походит на древнюю пещеру – она темна, однако защищает.
Он снова роется в мешке, достает третий пакет орехов, съедает. Потом вытаскивает бурбон, думает, отвинчивает крышку и пьет.
– Ничего подобного, – отвечает он.
Сквозняк фыркает прямо в уши – ффыф-ф, задувает свечу. Он не станет ее зажигать – бурбон уже действует. Снежный человек посидит в темноте. Он чувствует, как Орикс плывет к нему по воздуху на крыльях из мягких перьев. Она вот-вот будет с ним. Он скрючился, уткнувшись лбом в стол и закрыв глаза, несчастный и умиротворенный.
10
Грифование
Прошло четыре сумбурных года, и Джимми окончил Академию Марты Грэм, получив свою сомнительную ученую степень по проблематике. Он не ожидал найти работу сразу и не обманулся. Он неделями рассылал свое чахлое резюме, письма возвращались слишком быстро, иногда с жирными пятнами и отпечатками пальцев мелких чиновников с уровнем развития ниже плинтуса, которые, видимо, пролистывали его бумажки за обедом. Джимми заменял грязные страницы и отсылал резюме снова.
На лето он нашел себе работу в библиотеке Академии Марты Грэм: просматривать старые книги и помечать их для ликвидации, а также выбирать, какие из них останутся на земле в электронном виде; он потерял эту работу через полтора месяца, потому что не мог заставить себя хоть что-то выкинуть. Затем он переехал к своей девушке, концептуальной художнице, длинноволосой брюнетке по имени Аманда Пейн[29]. Имя было ее собственным изобретением, как и многое в ней: на самом деле ее звали Барб Джонс. Ей пришлось заново изобрести себя, объясняла она, потому что изначальная личность Барб была стерта в порошок жестоким обращением семьи – белой рвани, пожирателей сахара, – и от нее остались одни никому не нужные обломки, как после дворовой распродажи. Самодельная музыкальная подвеска из гнутых вилок или трехногий стул.
Это и привлекло Джимми: для него была экзотикой сама идея дворовой распродажи. Он хотел отремонтировать Аманду, починить ее и заново покрасить. Чтобы стала как новенькая.
– У тебя доброе сердце, – сказала она ему, впервые впустив его за свою линию обороны. Уточнение: под робу.
Аманда жила в запущенном кондоминиуме в одном из Модулей и делила жилище с двумя другими художниками, мужчинами. Все трое были из плебсвиллей, все трое – стипендиаты Марты Грэм и поэтому считали себя выше привилегированных, бесхребетных, дегенеративных отпрысков охраняемых поселков – например, Джимми. Им приходилось быть стойкими, держать удары, грудью пробивать себе дорогу в жизни. Они провозглашали ясность видения, которая достигалась только длительной обработкой на точильном камне реальности. Один художник пытался покончить с собой, что дало ему (намекал он) особое преимущество перед остальными. Другой ширялся, а заодно и торговал героином, а затем вместо потребления героина – а может, вместе с ним – углубился в искусство. Через несколько недель Джимми понял, что эти двое – паршивенькие ремесленники, да к тому же надутые снобы, хотя поначалу находил в них своеобразный шарм.
Те двое, которые не Аманда, еле терпели Джимми. Добиваясь их расположения, он временами хозяйничал на кухне – все три художника презирали микроволновку и гордо варили себе спагетти, – но повар из него получился так себе. Однажды он сделал большую ошибку, принеся домой ведерко пухлокурных крокетов – за углом как раз открылось отделение, а если забыть о происхождении «Пухлокур», их вполне можно было есть. После этого те двое, которые не Аманда, вообще перестали с ним разговаривать.
Впрочем, это не мешало им разговаривать друг с другом. У этих людей было свое мнение по поводу всего, о чем они якобы имели какое-то представление; они провокационно занудствовали, толкали речи и читали проповеди, полные намеков и нацеленные – как подозревал Джимми – в основном на него. Художники считали, что игра закончилась, когда изобрели сельское хозяйство, шесть или семь тысяч лет назад. После этого эксперимент под названием «человечество» был обречен на неудачу: сначала гигантизм, обусловленный избытком пищи, затем вымирание, поскольку все пищевые ресурсы исчерпаны.
– А вы что предлагаете? – спрашивал Джимми. Ему нравилось их подкалывать – кто они такие, чтобы судить? Художники, которые напрочь не улавливали иронии, отвечали, что верный анализ – это одно, а поиск верных решений – совсем другое, и отсутствие второго не отменяет первого.
И вообще, может статься, что никакого решения нету. Человеческое общество, заявляли они, – монстр, а его основной побочный продукт – трупы и руины. Этот монстр ничему не учится, делает одни и те же кретинские ошибки, покупая краткосрочный кайф ценой долгосрочной боли. Подобно гигантскому слизню, он пожирает остальные биологические виды, перемалывает жизнь на Земле и высирает фигурный пластиковый мусор, немедленно устаревающий.
– Вроде ваших компьютеров? – пробормотал Джимми. – На которых вы творите?
Скоро, говорили художники, игнорируя его слова, на всей планете останутся только длинные подземные трубы. В трубах будет искусственное освещение и искусственный воздух, потому что озоновый и кислородный слои Земли уже будут полностью уничтожены. Люди станут ползать по этим трубам, гуськом, нагишом, каждый видит только задницу впередиползущего, моча и экскременты падают вниз через отверстия в полу, а потом цифровое устройство случайным образом выбирает некоторых, перерабатывает и скармливает всем остальным через устройства для подачи – соски, расположенные на внутренней стороне этих труб. Система автономная и потому вечная, все будут довольны.
– Да, это, пожалуй, решит проблему войн, – сказал Джимми. – И у нас будут очень крепкие коленные чашечки. Только вот как же секс? В таких условиях непросто, мне так кажется. – Аманда посмотрела на него неодобрительно. Неодобрительно, но понимающе: видимо, ей пришел в голову тот же вопрос.
Аманда мало разговаривала. Она человек образов, а не слов, объясняла она; утверждала, что думает картинками. Это вполне устраивало Джимми: немного синестезии никогда не повредит.
– Что ты видишь, когда я делаю вот так? – спрашивал он вначале, в их самые пылкие дни.
– Цветы, – говорила она. – Два или три. Розовых.
– А теперь? Что ты видишь?
– Красные цветы. Красные и лиловые. Пять или шесть.
– А если так? Милая, как же я тебя люблю!
– Неон! – Потом она вздыхала и говорила: – Это был целый букет.
Его трогали эти ее невидимые цветы – в конце концов, то было признание его талантов. А еще у нее был симпатичный зад и вполне настоящая грудь, хотя взгляд жестковат, это он сразу заметил.
Аманда была родом из Техаса, клялась, что помнит Техас еще до того, как там все высохло и было унесено ветром, – правда, в таком случае, по подсчетам Джимми, ей было на десять лет больше, чем она говорила. Она работала над проектом, который назывался «Гриффити». Загружала прицеп частями тел крупных животных, вывозила их на пустое поле или стоянку заброшенного завода и складывала из этих кусков слова; потом ждала, когда прилетят грифы, и фотографировала все это с вертолета. Поначалу вокруг проекта поднялся шум, и Аманда получила несколько мешков гневных писем с угрозами от вертоградарей и психов-одиночек. Одно из писем прислала старая знакомая Джимми, Бернис, чья риторика за это время достигла новых громыхающих высот.
А потом нашелся какой-то старый и дряхлый меценат, сколотивший капитал на фермах по выращиванию донорских сердец, и дал Аманде приличный грант, полагая, что ее задумки – актуальное искусство. И это хорошо, сказала Аманда, потому что без денег ей пришлось бы расстаться с этой идеей: аренда вертолета стоит очень дорого, да еще разрешения от ККБ. Она сказала, что ребята из ККБ трясутся мелкой дрожью, едва речь заходит о воздушном пространстве. Им кажется, все хотят одного – взлететь повыше и сбросить бомбу на что-нибудь, так что, если хочешь взлететь на арендованном вертолете, они тебе фактически в трусы залезут, если ты не какой-нибудь богатенький принц из охраняемого поселка.
Слова, которые она грифовала – это был ее термин, – должны были состоять из четырех букв. Аманда мучительно их обдумывала: у каждой буквы алфавита – свой заряд, говорила она, положительный или отрицательный, поэтому слова нужно выбирать тщательно. Концепция гласила, что грифование оживляет эти слова, а затем убивает. Это очень впечатляющий процесс: «Будто наблюдаешь за тем, как думает Господь», сказала она во время сетевой конференции. Она загрифовала слово «БОЛЬ» – намек на ее фамилию, как она отметила в интервью в чате, – потом «КОМУ», а потом «ТЕЛО». Тем летом, когда с ней был Джимми, у нее случился творческий кризис: она никак не могла придумать следующее слово.