Маргарет Этвуд – Орикс и Коростель (страница 29)

– Чего-то кофейку захотелось, – сказал Джимми.

– Идиоты, – сказал Коростель. – Забыли камни в ящики положить.

Как правило, они следили за развитием событий по «Голым новостям», в Сети, но порой для разнообразия смотрели обычные новости по плазменному телевизору – экран во всю стену в обитой кожей телекомнате дяди Пита. Рубашки, костюмы и галстуки казались Джимми нелепыми, особенно по укурке. Забавно представить, как выглядели бы в «Голых Новостях» все эти серьезные морды в чем мать родила, минус дорогие шмотки.

Иногда дядя Пит смотрел телевизор вместе с ними – по вечерам, вернувшись с поля для гольфа. Он наливал себе выпить и комментировал:

– Обычная истерика. Скоро они устанут и успокоятся. Все хотят пить дешевый кофе, с этим ничего не поделать.

– Ага, ничего, – соглашался Коростель. У дяди Пита имелась доля в «Благочашке», и очень большая доля. – Сволочь какая, – говорил Коростель, просматривая на своем компьютере данные о вложениях дяди Пита.

– А подмени их, – сказал Джимми. – Продай «Благочашку», купи что-нибудь такое, чего он терпеть не может. Например, ветроэнергетику. Нет, лучше что-нибудь заведомо безнадежное. Например, фьючерсы на южноамериканский скот.

– Не-а, – ответил Коростель. – Я не могу рисковать, когда пользуюсь лабиринтом. Он заметит. Просечет, что я тяну из него бабки.

Конфликт обострился, когда сумасшедшие маньяки – противники «Благочашки» – взорвали Мемориал Линкольна, убив пять японских школьников, прибывших в Америку в ходе так называемого турне по демократическим странам. «Астанавите лицымерее», – гласила записка, найденная на безопасном расстоянии от места взрыва.

– Вот дебилы, – сказал Джимми. – Они даже писать грамотно не умеют.

– Зато выражаются убедительно, – сказал Коростель.

– Надеюсь, их поджарят на электрическом стуле, – сказал дядя Пит.

Джимми не ответил: по телевизору показывали оцепленную демонстрантами штаб-квартиру «Благочашки» в Мэриленде. В орущей толпе, держа плакат с надписью «Благочашка – дерьмочашка», стояла женщина в зеленой бандане, закрывающей нос и рот, – его пропавшая мать? На мгновение бандана соскользнула, и Джимми разглядел ее – нахмуренные брови, честные голубые глаза, решительно сжатый рот. Его захлестнула любовь к ней, неожиданно и больно, а потом злость. Будто ударили под дых – он, кажется, ахнул. Затем ККБешники пошли в атаку, на экране появилось облако слезоточивого газа, раздался треск, похожий на выстрелы, и, когда Джимми вновь посмотрел на экран, матери уже не было.

– Останови! – закричал он. – Перемотай назад! – Он хотел проверить. Как она может так рисковать? Если они до нее доберутся, она снова исчезнет, и уже навсегда. Но Коростель только мельком глянул на него и переключил канал.

Надо было промолчать, подумал Джимми. Нельзя привлекать внимание. По спине бежали мурашки. А что, если дядя Пит все понял и позвонил в ККБ? Они выследят ее и убьют.

Но дядя Пит вроде ничего не заметил. Он наливал себе очередную порцию скотча.

– Нечего с ними церемониться, их на распыл надо, – сказал он. – Как только разбили камеры. Кто это вообще снимал? Иногда начинаешь сомневаться, кто тут вообще командует парадом.

– Так в чем дело? – спросил Коростель, когда они остались одни.

– Ни в чем, – ответил Джимми.

– Я все сохранил, – сказал Коростель. – Весь эпизод.

– Думаю, лучше его стереть, – сказал Джимми. Он уже даже бояться перестал и впал в глубокое уныние. Разумеется, дядя Пит сейчас жмет кнопки на мобильном, скоро приедут люди из ККБ, снова допрос. Его мать то, его мать се. Надо это пережить.

– Все норм, – сказал Коростель. Джимми понял это как «мне можно доверять». Потом Коростель сказал: – Дай угадаю. Тип хордовые, класс позвоночные, отряд млекопитающие, семейство приматы, род Homo, вид sapiens sapiens, подвид – твоя мать.

– Круто, – равнодушно ответил Джимми.

– Фигня. Я ее тоже узнал – по глазам. Либо она сама, либо ее клон.

Если ее узнал Коростель, кто еще мог узнать? Всем в «Здравайзере» наверняка показали фотографии: вы когда-нибудь видели эту женщину? История о его неблагонадежной матери следовала за ним по пятам, как бродячая собака, – может, отчасти поэтому он со свистом пролетел на Студенческом Аукционе. Он неблагонадежный, он – угроза безопасности, на нем пятно.

– У меня с отцом та же история, – сказал Коростель. – Тоже смылся.

– Он же вроде умер? – сказал Джимми. Это все, что можно было выжать из Коростеля: папа умер, точка, меняем тему. Коростель это не обсуждал.

– Ну да. Упал с моста на шоссе в плебсвилле. Был час пик, и, пока до него добрались, он уже был фаршем.

– Он сам прыгнул? – спросил Джимми. Кажется, Коростеля эта история не особо напрягала. Джимми и спросил.

– Все так решили, – сказал Коростель. – Он был одним из лучших исследователей в Западном «Здравайзере», похороны были шикарные. И какое чувство такта. Никто не говорил «самоубийство». «Несчастный случай с твоим отцом» – и никак иначе.

– Мои соболезнования, – сказал Джимми.

– И все это время у нас дома пасся дядя Пит. Мать говорила, что он ее поддерживает. – Поддерживает прозвучало в кавычках. – Что он не только папин начальник и лучший друг, он еще и настоящий друг семьи, хотя раньше я его у нас дома не видел. Он хотел, чтобы у нас все благополучно разрешилось, мол, он очень беспокоится. Все пытался говорить со мной по душам – рассказывал, что у моего отца были проблемы.

– То есть что твой отец сошел с ума, – сказал Джимми.

Коростель уставил на него слегка раскосые зеленые глаза.

– Ну да. Но отец не сошел с ума. Он перед этим тревожился о чем-то, но у него не было этих самых проблем. Он ничего такого не планировал. Никуда прыгать. Я бы понял.

– Думаешь, он упал?

– Упал?

– Ну да, с этого моста. – Джимми хотел спросить, что отец Коростеля вообще забыл на мосту через шоссе в плебсвилле, но момент был неподходящий. – Там было ограждение?

– Он был немного рассеянный, – как-то странно улыбнулся Коростель. – Редко смотрел под ноги. В облаках витал. Верил, что каждый из нас должен внести свой вклад в прогресс человечества.

– Ты с ним дружил?

Коростель задумался.

– Он научил меня играть в шахматы. До того, как все это случилось.

– Ясное дело, что не после. – Джимми пытался разрядить обстановку: он начал жалеть Коростеля, и это ему совершенно не нравилось.

«Как я мог пропустить? – думает Снежный человек. – Как я мог не услышать, что он мне говорил? Что же я был за тупица?»

Нет, не тупица. Ему трудно подобрать подходящий эпитет к себе тогдашнему. Нельзя сказать, что он совсем не знал жизни. У него были свои шрамы, свои темные уголки души. Пожалуй, его можно назвать невежественным. Бесформенным, неразвитым.

Но в этом неведении было нечто волевое. Нет, не волевое – структурированное. Он вырос в замкнутых пространствах и сам стал таким. Замкнутым пространством. Он вышвыривал из себя все нежелательное и захлопывал дверь.

Прикладная риторика

После каникул Коростель поехал в Уотсон-Крик, а Джимми – в Академию Марты Грэм. На вокзале они пожали друг другу руки.

– Увидимся, – сказал Джимми.

– Спишемся, – сказал Коростель. Потом заметил, что Джимми расстроен, и прибавил: – Да ладно тебе, все нормально, это же известное место.

– Было известное, – ответил Джимми.

– Не так все плохо.

Но Коростель в кои-то веки ошибся. Марта Грэм разваливалась на части. Академию окружали – Джимми видел из окна скоростного поезда – самые жуткие плебсвилли: пустые склады, сгоревшие дома, заброшенные парковки. Тут и там попадались хижины, сделанные из подручных материалов – кусков жести и фанеры; обитали в них, без сомнения, сквоттеры. Как эти люди умудряются жить? Джимми не понимал. И все же вот они – по ту сторону колючей проволоки. Некоторые показывали средний палец тем, кто ехал в поезде, даже кричали, но пуленепробиваемое стекло не пропускало звук.

Служба безопасности у ворот академии – смешно смотреть. Охранники бродят в полусне, стены, расписанные выцветшим граффити, – такие низкие, что перелезет и одноногий гном. На территории стояли жуткие дома в стиле Бильбао, из литого бетона, на газонах не росло ничего, кроме грязи, спекшейся или жидкой, в зависимости от времени года. Спортивных сооружений никаких, если не считать бассейна, который по виду и запаху напоминал огромную банку с сардинами. Кондиционеры в общежитиях работали через раз – веерные полуотключения; еда в кафетерии бурая, похожая на дерьмо скунота. В комнатах водились членистоногие всевозможных семейств и видов – в основном тараканы. Джимми эта обстановка угнетала, как, очевидно, любого, чья нервная система посложнее, чем у тюльпана. Но вот такую карту подбросила ему жизнь – так сказал отец во время их неуклюжего прощания, и теперь Джимми надо получше ее разыграть.

Спасибо, папочка, подумал Джимми. Я всегда знал, что могу на тебя рассчитывать, если понадобится взаправду мудрый совет.

Академию Марты Грэм назвали в честь какой-то кровожадной богини танца из двадцатого века – в свое время из-за нее, судя по всему, слетело немало голов. Перед зданием администрации возвышалась статуя, изображающая эту женщину в одной из ролей – бронзовая табличка сообщала, что это Юдифь, она отрезала голову какому-то парню в историческом костюме по имени Олоферн. Студенты считали, что это феминистическое вранье про былые времена. Время от времени студенты разукрашивали грудь статуи или приклеивали стальную мочалку ей на лобок – Джимми сам приклеивал, – но руководство так глубоко погрузилось в кому, что замечало лишь через несколько месяцев. Родители возражали против этой статуи – дурная поведенческая модель, говорили они, слишком агрессивная, слишком кровожадная, и ля-ля-ля, – а студенты стояли за нее горой. Старушка Марта – это наше все, говорили они, это наш талисман – эта гримаса, окровавленная голова и все прочее. Она символизирует жизнь, искусство или еще что. Руки прочь от Марты. Оставьте ее в покое.