Маргарет Этвуд – Она же Грейс (страница 37)
Саймон слегка удивлен: наверняка духовенство обязано поощрять подобный благочестивый вздор.
– За этим последовал, – продолжает он, – эпизод с обмороком, затем истерика, сопровождавшаяся, очевидно, сомнамбулизмом. После чего наступил глубокий, продолжительный сон с последующей амнезией.
– Ах вот как, – восклицает Верринджер, подаваясь вперед. – Значит, у нее уже были провалы в памяти!
– Мы не должны делать поспешных выводов, – рассудительно возражает Саймон. – В настоящее время Грейс – мой единственный информатор. – Он делает паузу, не желая показаться бестактным. – Для вынесения заключения специалиста мне было бы крайне полезно поговорить с теми, кто знал Грейс во время… обсуждаемых событий и кто впоследствии был свидетелем ее поведения в исправительном доме в первые годы заключения, а также в Лечебнице.
– Сам я при этом не присутствовал, – отвечает преподобный Верринджер.
– Я прочитал отчет миссис Муди, – говорит Саймон. – Она там рассказывает очень много интересного для меня. По ее словам, адвокат Кеннет Маккензи посетил Грейс в исправительном доме на шестом или седьмом году заключения, и Грейс сообщила ему, что ее повсюду преследует Нэнси Монтгомери: ее залитые кровью, сверкающие глаза Грейс вдруг замечает даже у себя на коленях и в тарелке супа. Сама же миссис Муди видела Грейс уже в Лечебнице, – я полагаю, в палате для буйных, – и описывает сумасшедшую с нечленораздельной речью: она вопила, как привидение, и бегала взад и вперед, будто ошпаренная мартышка. Конечно, миссис Муди еще не знала о том, что менее чем через год Грейс будет выписана из Лечебницы, поскольку ее сочтут если и не совершенно здоровой, то все же достаточно нормальной для возвращения в исправительный дом.
– Ну, для этого не нужно быть совершенно здоровой, – говорит Верринджер с коротким смешком, напоминающим скрип дверной петли.
– Я думал навестить миссис Муди, – говорит Саймон. – Но ищу вашего совета. Я не знаю, каким образом ее опрашивать, чтобы не подвергать сомнению правдивость ее отчета.
– Правдивость? – вежливо переспрашивает Верринджер. Похоже, он не удивлен.
– Там есть явные неувязки, – говорит Саймон. – Например, миссис Муди не уверена в точном местонахождении Ричмонд-Хилла, неправильно указывает некоторые фамилии и даты, называет нескольких участников этой трагедии чужими именами и присвоила мистеру Кинниру воинское звание, которого он, похоже, не заслужил.
– Должно быть, посмертная награда, – бормочет Верринджер.
Саймон улыбается:
– Кроме того, по ее словам, обвиняемые расчленили тело Нэнси Монтгомери, перед тем как спрятать его за лоханью, чего они наверняка не делали. Вряд ли газеты не упомянули бы о столь сенсационной детали. Боюсь, эта добрая женщина не понимает, насколько трудно разрубить тело на части, поскольку никогда не делала этого сама. Короче говоря, прочие несуразности удивления уже не вызывают. Например, мотивы убийства: миссис Муди называет среди них безумную ревность со стороны Грейс, завидовавшей Нэнси, которая сожительствовала с мистером Кинниром, и распутный нрав Макдермотта, которому Грейс пообещала свою благосклонность в обмен на услуги мясника.
– В то время таковым было популярное мнение.
– Вне сомнения, – продолжает Саймон. – Публика всегда предпочитает скабрезную мелодраму неприкрашенному рассказу о простом ограблении. Но вы же понимаете, что залитые кровью глаза тоже можно принять лишь с оговорками.
– Миссис Муди, – отвечает преподобный отец Верринджер, – публично заявляла, что очень любит Чарльза Диккенса, особенно его роман «Оливер Твист». Кажется, я припоминаю, что в этом произведении такие же глаза были у мертвой женщины по имени Нэнси. Как бы поточнее вам сказать? Миссис Муди подвержена влияниям. Если вы поклонник сэра Вальтера Скотта, то, возможно, с удовольствием прочтете его поэму «Одержимая». Там есть полный набор: утес, луна, бурное море и обманутая дева, распевающая безумную песнь и облаченная в мокрые одежды, не способствующие укреплению здоровья. Помнится, ее развевающиеся волосы также украшены гирляндами ботанических образцов. По-моему, она в конце концов прыгнула с живописного утеса, который был столь заботливо для нее предусмотрен. Позвольте мне зачитать… – Закрыв глаза и отбивая правой рукой ритм, он декламирует:
Он вновь открывает глаза.
– Где же и впрямь? – спрашивает он.
– Вы меня изумляете, – говорит Саймон. – У вас феноменальная память!
– К сожалению, да. На стихи определенного типа. Это все от гимнопения, – отвечает преподобный Верринджер. – Впрочем, сам Господь пожелал изложить большую часть Библии стихами, и это доказывает, что в принципе Он одобряет данную форму, какие бы посредственности ею ни пользовались. Тем не менее с моралью миссис Муди не поспоришь. Я уверен, вы понимаете, что я хочу сказать. Миссис Муди – женщина-литератор, и, подобно всем женщинам-литераторам, да и всему слабому полу в целом, она склонна…
– К приукрашиванию, – подхватывает Саймон.
– Вот именно, – подтверждает преподобный Верринджер. – Разумеется, все это я говорю строго конфиденциально. Хотя во времена Восстания Муди и принадлежали к тори, с тех пор они признали свои заблуждения и стали теперь стойкими реформаторами. За это им пришлось пострадать от некоторых злобных особ, чье положение позволяет досаждать им судебными исками и тому подобными неприятностями. Я не могу сказать ничего плохого об этой даме. Но также я бы не советовал вам ее навещать. Я слышал, кстати, что ее перетянули на свою сторону спириты.
– Вот как? – спрашивает Саймон.
– Так мне сказали. Она долгое время оставалась скептиком, и первым был обращен ее муж. Наверняка, ей надоело коротать вечера в одиночестве и захотелось тоже послушать призрачные трубы и пообщаться с духами Гёте и Шекспира.
– Надо полагать, вы этого не одобряете.
– Священники, принадлежащие к моей конфессии, были отлучены от церкви за увлечение этими, на мой взгляд, нечестивыми занятиями, – отвечает преподобный Верринджер. – Правда, некоторые члены Комитета принимали в этом участие и даже являются ревностными поборниками спиритизма, но я вынужден мириться с ними, пока это помешательство не пройдет и они не образумятся. Как сказал мистер Натаниэль Готорн[52], все это сплошное надувательство, а если это и правда, тем хуже для нас. Ведь духам, которые являются при столоверчении и тому подобных процедурах, вероятно, не удалось попасть в царство блаженных, и они наводняют наш мир, подобно некоему духовному праху. Вряд ли они желают нам добра, и чем меньше мы будем с ними общаться, тем лучше.
– Готорн? – переспрашивает Саймон. Он удивлен тем, что священнослужитель читает Готорна: этого писателя обвиняли в чрезмерной чувственности и – особенно после «Алой буквы» – аморализме.
– Нельзя отставать от своей паствы. Но что касается Грейс Маркс и ее давнего поведения, вам лучше обратиться к мистеру Кеннету Маккензи, который защищал ее в суде. У него-то, я полагаю, голова на плечах есть. В настоящее время он стал партнером одной адвокатской конторы в Торонто и быстро пошел в гору. Я отправлю ему рекомендательное письмо и уверен, что он вам поможет.
– Благодарю вас, – говорит Саймон.
– Я рад, что удалось поговорить с вами наедине, до прихода женщин. Но я слышу, они уже приехали.
– Женщин? – переспрашивает Саймон.
– Жена коменданта и ее дочери почтили нас сегодня своим визитом, – говорит Верринджер. – Сам комендант, к сожалению, отбыл по делам. Разве я вас не предупредил? – На его бледных щеках появляется румянец. – Давайте же их поприветствуем.
Пришла лишь одна из дочерей. По словам матери, Марианна слегла из-за простуды. Саймон встревожен: он хорошо знаком с подобными уловками и знает об интригах матерей. Жена коменданта решила сосредоточить все его внимание на Лидии, чтобы он не отвлекался на Марианну. Возможно, ему следовало бы сразу предупредить эту женщину о своем незавидном доходе. Но Лидия – такой лакомый кусочек, и ему не хочется слишком быстро лишать себя подобного эстетического наслаждения. Пока дело не дойдет до признаний в любви, никакого вреда от этого не будет, и Саймону очень приятно, когда на него смотрят такими блестящими глазами.
Произошла официальная смена сезона: Лидия по-весеннему расцвела. Теперь она облачена в кокон из бледных цветочных оборок, которые развеваются над ее плечами, подобно прозрачным крылышкам. Саймон ест рыбу, – слегка пережаренную, но на этом континенте никто не умеет как следует ее готовить, – и восхищается белой и гладкой девичьей шеей и той части груди, что видна в вырезе. Лидия будто вылеплена из взбитых сливок. Ее следовало бы выложить на тарелку вместо рыбы. Саймон слышал о том, как одна известная парижская куртизанка предстала в таком виде на пиру – голая, разумеется. И он мысленно раздевает и украшает Лидию: вот бы увесить ее гирляндами из цветов, – розовых, как раковины, или цвета слоновой кости, – и, возможно, окружить окантовкой из оранжерейного винограда и персиков.