Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 99)
– Ты перещеголял Октавиана, – насмешливо сказала я. – Он-то всего лишь
Как всегда, едва заходила речь об Октавиане, лицо Антония омрачилось.
– У меня нет ни малейшего желания соперничать с ним в претензиях на божественность! – произнес он надменно, как настоящий бог.
– Но для твоего божественного статуса просто необходимо обзавестись храмом, – заявила я.
– Не смеши меня, что за нелепость! – возразил он.
– Я серьезно. У Цезаря был храм, и у тебя должен быть. Октавиан строит храм в честь своего покровителя Аполлона, прямо рядом с собственным домом. Как крикливо! Это повальное увлечение. Ты тоже должен иметь храм.
– Чепуха.
– Я распоряжусь, чтобы в твою честь выстроили здание с видом на гавань. Назовем его Антониум. Или, может быть, базилика Божественного Антония – Divus Antonius.
– Да делай что угодно, – со смехом отмахнулся Антоний.
Но я-то видела, что в глубине души он доволен. Впрочем, что удивляться: оказанная честь греет любого человека, а когда это выражается в чем-то столь вещественном, как статуя – или целое здание! – тем более приятно.
– У нас на Востоке любой власти принято оказывать божественные почести, даже городским магистратам. Конечно, это не то же самое, что божественность. Помпея прославляли как бога, а его клиента Теофана – как «спасителя и благодетеля».
– Но это тонкие различия. Вряд ли их поймут в Риме. К тому же в Риме Диониса воспринимают несколько иначе, чем на Востоке. Здесь он – щедрый благодетель, дарующий плодородие, радость, подъем. В нем видят покровителя искусств, творчества, самой цивилизации. Там же он сведен к пирушкам и пьянству, менадам и сатирам. Это дает основу для нападок на меня.
– Искусство, творчество, – повторила я, обратив внимание на одно обстоятельство. – В Риме их покровителем считается Аполлон, и Октавиан в последнее время всячески выставляет себя его почитателем. Создается впечатление, будто вы состязаетесь – кто предложит миру более творческий подход к правлению.
– Творческая суть Диониса проистекает из внутренних сил, не имеющих названия, – сказал Антоний. – Именно оттуда выплескивается непрошеное и неожиданное, то, что удивляет самого художника: он не знает, откуда оно взялось, и не может предвидеть его появления. Именно это и делает акт творчества божественным даже для самого творца.
Он встал с ложа и остановился над маленькой мозаикой, сделанной по моему распоряжению. То был вид Нила: высокие заросли папируса, тростники, гиппопотамы, лодки и птицы.
– Кому первому пришла в голову мысль собрать маленькие камешки так, чтобы получилась картинка? И эта картинка – существовала ли она внутри художника до того, как был положен первый камешек? Или, может быть, она выросла из первого камешка, развернувшись, как стебель папоротника! – Он говорил со все большим воодушевлением. – Идеи приходят и уходят, как им угодно. Они могут уйти неожиданно и незаметно, без оповещения. Кто, как не художник, более всего чувствует себя под капризной властью бога Диониса?
Меня поразили его столь глубокие личные познания в этой области.
– Мне кажется, у тебя самого возникали подобные озарения, – высказала я догадку.
– У меня никогда не возникало желания рисовать, – хмыкнул он. – Но ты права… даже стратегический план сражения может неожиданно взяться из ниоткуда, будто снизошло вдохновение… – Антоний покачал головой, словно отгоняя посторонние ассоциации. – Что касается Аполлона, он бог рациональности, упорядоченного мышления. Это четкая противоположность не имеющей названия страсти к творчеству.
– Я думаю, человеку нужно и то и другое. Во всяком случае, империи необходимы люди обоих типов. Без творцов нам не прожить, но нельзя обойтись и без чиновников – аккуратных, исполнительных, мыслящих логически и действующих в соответствии со строгими правилами.
Еще не закончив фразу, я поняла, что размечталась.
– Империя с идеальными гражданами на нашей земле существовать не может, – промолвил, словно откликаясь на мою мысль, Антоний. – Хотим мы того или нет, нам приходится добиваться максимальной пользы от людей реальных, со всеми их слабостями и несовершенствами, – продолжал он, разглядывая мозаику. – У Египта великое прошлое…
– И славное настоящее, – подхватила я. – Но как насчет будущего? Что ждет нас?
Предсказание старого Ипувера о молчании богов до сих пор не давало мне покоя.
– Кстати, о будущем. – Антоний наконец оторвался от мозаики. – Мне пора подумать о будущем наших детей. Вскоре я напишу завещание, в котором я сложу с себя обязательства перед Римом.
Завещание! «Сложу с себя…» Это звучало зловеще. Я ненавидела окончательность завещания. Однако только у глупцов его нет: если ты не позаботился о завещании, твои враги будут оспаривать права твоих наследников.
– Я надеюсь, ты поместишь его в надежное место! – только и ответила я.
По моему глубокому убеждению, у Цезаря имелось более позднее завещание, чем то, что нашлось у весталок. Но новое завещание не сохранилось – удивительное упущение для человека с предвидением Цезаря. Сложись все по-другому, Октавиан, возможно, продолжал бы сейчас учиться в Аполлонии, как все прочие его племянники, оставшиеся в безвестности.
Но довольно об этом, сказала я себе.
– Да, я отправлю его в Рим, в храм Весты, где оно останется до моей смерти. Но ты узнаешь его содержание. Ты будешь присутствовать, когда я буду диктовать его, а Планк и Титий выступят в качестве свидетелей. Все, что касается моей римской семьи, можно обсудить позже. А что насчет нашей? Каково ее будущее?
Разговор показался мне странным. Единственным ребенком, чье будущее представлялось неопределенным, был Цезарион.
– Ты уже договорился о будущем Александра, – напомнила я. – Он женится на мидийской царевне и унаследует Мидию. Что касается Селены, то она выйдет замуж – уж для нее-то жених найдется. Малыш Филадельф, или Дикобраз, как ты предпочитаешь его называть, скорее всего, унаследует трон Египта как единственный Птолемей, оставшийся не у дел.
Стоя за моей спиной, Антоний положил мне руки на плечи и сказал:
– Такие смиренные мечты у матери великой империи? Ты продолжаешь удивлять меня.
– Каждый из детей получит свое царство, все они будут процветать, практиковавшиеся в роду Птолемеев на протяжении многих поколений убийства, заговоры и перевороты прекратятся, никому не придется опасаться своей родни. На какое большее достижение может рассчитывать мать? Точнее, мать из рода Птолемеев.
Он смотрел на меня с выражением удивления и глубокого одобрения, какого я никогда раньше в его глазах не видела.
– И кто-то еще смеет говорить о твоей необузданной алчности и безграничном честолюбии! – наконец воскликнул он.
– Потому что я поставила себе целью вернуть земли моих предков? Я назвала бы это стремление разумным и ограниченным – совершенно аполлоническим. Ведь мои претензии распространяются лишь на утраченные территории. Мой дом знал тяжелые времена, нам пришлось выкупать наш трон и с этой целью одалживать деньги! Восстановить прежнее царство – вот моя задача. Замечу, довольно трудная.
– Однако теперь ты добилась этого, – сказал он. – Зачастую первый успех вознаграждается дальнейшим успехом, о котором и не мечталось. Я скажу тебе так: твои мечты слишком скромны.
Я рассмеялась и отвернулась. В скромности притязаний меня еще никто никогда не упрекал!
– Весь Восток лежит в моих руках. Я его безраздельный господин и по назначению – как триумвир, и по праву оружия – как император. Я могу распоряжаться этими землями по своему усмотрению.
Как это было сказано! Мимоходом, словно нечто само собой разумеющееся.
– По моему мнению, титул царицы Египта для тебя слишком мал. Ты должна стать царицей царей, а этими царями будут, помимо прочих, и твои сыновья. Александр Гелиос, как подобает наследнику Александра Великого, получит часть Мидии, Армении и Парфии. Клеопатра Селена – Киренаику и Крит. Нечего ей ждать царства от мужа, пусть у нее будет свое. Ну а наш маленький Дикобраз Филадельф – чем он хуже? Быть ему царем Северной Сирии и Киликии.
– Ты хочешь основать династию, – произнесла я. – Ты, римский магистрат, вознамерился основать восточную царскую династию!
В это было трудно поверить. О чем он думает?
– Нет, я не собираюсь ее
– А также ее претензии и амбиции, – вырвалось у меня. – Ты ведь вознамерился передать нам и римскую территорию. Даже ту, что не подчиняется тебе, – вроде Парфии!
Столь дерзкий план явно был вдохновлен Дионисом. Аполлоновой рассудительностью тут и не пахло.
– Я хочу подарить детям идею для воплощения, – пояснил Антоний. – Если мне не удастся захватить Парфию, это останется на их долю.
Он помолчал.
– Но вообще-то, я собираюсь сам довести дело до конца. Безопасность со стороны Армении и Мидии обеспечена, так что в будущем году можно отправляться в поход. В любом случае, я уже подарил Риму новую провинцию.
– А так ли это?
До сих пор он не обнародовал своего решения о статусе завоеванных территорий.
– Да. Армения станет римской провинцией. Я расквартировал там войска под командованием Канидия, и они будут надежной гарантией нашей власти. Этот план я представлю на утверждение в сенат вместе с моими дарами тебе и нашим детям. Одновременно. – Он рассмеялся. – И никаких вопросов при этом не возникнет, потому что все мои действия в восточных землях были одобрены заранее.