Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 79)
Ему придется или остаться ни с чем, или объединить людей под своим знаменем ради какой-то цели.
– Я не знаю, – ответил он. Было ясно, что сейчас его это не волнует.
– Октавиан найдет для себя новую миссию и под ее знаменем продолжит собирать сторонников, – указала я.
Но и Октавиан сейчас не интересовал Антония.
– Может быть, он умрет, – беспечно сказал Антоний. – Здоровье у него по-прежнему никудышное. Глядишь, прокашляет себе путь прямиком в божественную компанию Цезаря.
Послышался стук, и в дверь просунулась голова Эроса.
– Прошу прощения, господин, я, наверное, опоздал…
– Нет, ты как раз вовремя. Принеси нам что-нибудь, чтобы нарушить наш пост, а потом мы отправимся к солдатам и раздадим одежду.
Антоний обернулся ко мне:
– Когда прибудет зерно?
– Грузовые суда следовали за нашей галерой, но мы опередили их, – ответила я. – Они должны пристать в ближайшие три или четыре дня.
– Пусть мельники приготовятся, чтобы быстро намолоть муки, – сказал Антоний Эросу. – Хлеб! Нам нужен хлеб, горы караваев!
За границей селения, в чистом поле, на тонких истертых подстилках длинными рядами лежали, увядая, как растения после долгой засухи, раненые и больные солдаты. Лица многих так исхудали, сморщились и посерели, что никто не признал бы в них молодых мужчин. Это опять заставило меня вспомнить о моем кошмарном сне.
Когда мы приблизились, солдаты издали узнали Антония по пурпурному плащу и слабо зашевелились, стали его окликать. Некоторые с трудом попытались сесть. Над тяжелоранеными были устроены навесы, остальные располагались под открытым небом.
– Император! – пробежало по рядам. – Император!
Антоний остановился поговорить с человеком, чья голова была обмотана рваной повязкой, прикрывавшей один глаз.
– Где ты получил эту рану? – спросил он.
– При разгроме Галла, – ответил тот. – Я был рядом с ним, когда на нас обрушился град стрел.
– Бедный, несчастный Галл! – воскликнул Антоний.
– В него попало четыре стрелы, а в меня лишь одна. – Солдат, по-видимому, хотел защитить своего павшего командира. – Ему пришлось хуже.
– Да, и он погиб, – согласился Антоний. – Но скажи мне, откуда ты родом? Как долго ты служишь мне?
Раненый с трудом принял сидячее положение:
– Я из Кампании, недалеко от Рима.
– То-то и видно. Самые лучшие солдаты – уроженцы наших земель. Терять их тяжелее всего.
Солдату это явно польстило, и он продолжил свой незамысловатый рассказ:
– А прослужил я десять лет, два из них под началом Цезаря. До выхода в отставку мне остается еще десять, и, император, я хочу получить участок земли в Италии. На родине, а не в этих новых провинциях, в Греции или в Африке. Италия – мой дом. Я не для того служил так долго, чтобы на старости лет отправиться в ссылку.
– Ты получишь землю там, где пожелаешь, – заверил его Антоний.
Но я знала, что это непросто. Уроженцам Италии надоело отдавать свою землю армейским ветеранам. «Селите их за границей!» – таково было общее настроение.
Когда Антоний опустился на колени рядом с другим воином, чья распухшая и посиневшая нога покоилась на камнях, раненый схватил его за запястье и чуть не свалил к себе на подстилку.
– Благородный Антоний! – воскликнул он. – Я был там! Я был там!
Антоний попытался вырвать руку:
– Где? Ты о чем, добрый солдат?
– Я был там, когда ты собрал армию для отступления. Да, ты расшевелил нас. А потом ты обратился к самим богам! Да, госпожа, он обратился к богам! – Раненый вперил в меня горящий взгляд. – Он воздел руки к небесам и взмолился: если боги хотят превратить его старые победы в горькое поражение, пусть их гнев падет на него одного, пощадив солдат!
Однако боги Антонию не вняли.
– Они не пощадили тебя, друг мой, – отозвался Антоний. – Я предпочел бы поменяться с тобой местами.
«Нет. Нет. Пусть боги отвергнут и это».
– Нет, император, – возразил солдат. – Лучше пусть все остается как есть.
– Царица привезла одежду и покрывала, – сказал Антоний, вручив ему одеяло. – Еда прибудет.
Мы продолжали обход. Антоний говорил с солдатами, наклонялся и терпеливо выслушивал каждого. Они пребывали в жалком состоянии, и я невольно задумалась, многим ли суждено выжить. Чаще всего люди страдали от стрел: у иных до сих пор оставались в ранах зазубренные наконечники. Многие сломали в пути руки или ноги, но наибольший урон принесли голод, непогода и понос.
– А здесь, – показал Антоний, – уцелевшие жертвы ядовитого корня. Если, конечно, этих бедняг можно назвать уцелевшими.
Он повел меня к одному из укрытий, где распростерлись десятки исхудавших тел. Больные поднимали на нас мутные глаза.
– Что за ядовитый корень? – спросила я. – Что ты имеешь в виду?
Антоний полез в свой кошель и извлек корявый обрезок стебля с корешками.
– Вот, – сказал он. – Это смертоносное растение! Я говорил тебе, что мы были близки к голодной смерти. Чтобы выжить, нам пришлось есть кору и выкапывать коренья. Оно бы и ладно, но местных растений мы не знали и понятия не имели, что в таких корнях содержится яд. Причем весьма необычный яд: прежде чем убить, он лишал людей разума, и они начинали катать и перетаскивать камни. Да, это было зрелище! Лагерь был полон людей, таскавших камни. Потом у них начиналась рвота, и они умирали. Выжили только эти. То есть выжили их тела, а ум погиб безвозвратно.
Несколько человек шарили скребущими пальцами по земле, как будто продолжали искать камни. Изо рта у них капала слюна.
– Неужели им ничто не помогало?
– Только вино, – ответил Антоний. – Тем, кто выпивал очень много вина, удавалось спастись. Приятный способ лечения, но вина у нас было мало: его вместе с прочими припасами пришлось бросить, чтобы освободить повозки для раненых. Так и вышло, что многие несчастные погибли из-за нехватки вина.
– Мой врач занимается изучением ядов, – сказала я. – Пусть он осмотрит этот корешок. Может быть, он знает, что это такое, и найдет противоядие.
Антоний наклонился и попытался успокоить взволнованных солдат. Но это было бесполезно.
В тот вечер мы ужинали вместе с остальными командирами. В отличие от подавленного Антония они, казалось, остались прежними – шумные, грубоватые, прямодушные. Планк жевал во время разговора, что делало его похожим на верблюда, и радовался своему назначению наместником Сирии. В скором времени ему предстояло отбыть в Антиохию, чтобы принять должность.
Рябое лицо Деллия стало еще более бугристым. Он вежливо осведомился, читала ли я отчет о войне, который он подал Антонию.
– Он вот такой длины. – Антоний развел руки в стороны. – Я обещаю прочесть его первым. Полагаю, ты рассказал
Деллий улыбнулся, но мне всегда казалось, что его улыбка смахивает на ухмылку.
– Я старался, император.
Молодой Титий, чье длинное и смуглое лицо изначально было сухим и теперь не казалось разительно похудевшим, подался вперед и сказал:
– Секст прислал новые предложения. Мы должны принять решение.
Секст?
– А где Секст и какое решение нужно принять? – спросила я.
– Со времени высадки на наши берега Секст собрал три легиона, но пал так низко, что теперь предлагает их – и себя – в качестве наемников тому, кто больше заплатит. Он торгуется даже с парфянами, – ответил Титий.
– Значит, он не может больше называться римлянином, – сказал Антоний.
Его голос звучал скорее печально, чем сердито, как будто он думал: «Кому можно доверять, во что верить, если сын Помпея готов стать союзником парфян?..»
Антоний медленно покачал головой.
Он никак не мог свыкнуться с вероломством: будучи старомодно честным, он всякий раз испытывал потрясение, сталкиваясь с чужим коварством. Между тем убийство Цезаря было не единичным событием, но отражением общего состояния римских нравов. К тому же ряду относились и интриги Октавиана, и заговор Лепида, и отступничество Лабиния, а теперь – циничная проституция Секста.
– Значит, мы должны отказаться от его предложения? – спросил Титий.
Антоний удивился, что Титий об этом спрашивает.