Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 64)
Антоний поднял вуаль, открыв мое лицо.
– Да, это правда, – сказал он. – Другой подобной женщины не сыскать во всем нашем мире.
Он поцеловал меня, и на сей раз я не отстранилась.
Стоя перед постелью, я призналась ему, что боюсь, поскольку теперь не та, какой была раньше. Тяжкие роды близнецов оставили неизгладимый след, и я со страхом думала о том, как воспримет он эту перемену.
– Не пугай себя глупостями, – сказал Антоний, взяв мое лицо в свои широкие ладони. – Ты родила их от меня и для меня. Все, что связано с ними, для меня драгоценно.
Я думала, что забыла его, но оказалось, что нет. У тел своя особая память, и мое тело прекрасно помнило все, что относилось к его плоти.
Как жила я четыре года в разлуке?
Всю ночь, в промежутках меж нашими соитиями, я вставала и выглядывала на темную равнину, простиравшуюся за дворцом, на звездное небо. Созвездия выглядели здесь иначе, чем в Александрии. Ночное небо Антиохии, каким оно было в конце осени, навсегда останется для меня священным воспоминанием: оно неотделимо и от восторга воссоединения с Антонием, и от радостного осознания того, что мы на это решились.
Глава 21
Первые несколько дней я пребывала в особом состоянии ума: я пыталась по-настоящему осознать, что я теперь действительно
Теперь у меня появился муж – постоянный спутник в любви и, что немаловажно, в политике. Это было непривычно и порой ощущалось как некое приятное отягощение – подобно золотому свадебному ожерелью на шее. Оно красивое и очень ценное – но оно не кажется естественным.
Нельзя сказать, что с Антонием трудно жить. Я уже знала, каким он может быть услужливым и уступчивым, знала, что его способность воодушевляться позволяла превратить любой заурядный день в праздник. В этом заключалась часть его очарования. Но теперь наши планы должны согласовываться, наши цели должны быть едины; мы никоим образом не должны отрываться друг от друга, ни один из нас не имеет права сказать другому: «Делай как знаешь, мне безразлично». Теперь мы стали несказанно важны друг для друга, а значит, находились в огромной зависимости.
Правда, именно к такому я и стремилась. Или думала, что стремилась. А Антоний так воздействовал на меня, что если возникали сомнения, то рядом с ним они исчезали.
В Антиохию пришла зима, и это место, столь восхитительное летом, стало унылым и мрачным: то зарядят долгие ливни, то стоят промозглые туманы. Мне хотелось вернуться в Александрию, но Антонию необходимо было пребывать там, где он готовил к походу свою армию. Чтобы не расставаться с ним так быстро после свадьбы, я тоже осталась. Дни моего супруга заполняли обычные хлопоты военачальника, а вечерами чаще всего происходили пирушки, обычные для любого места, где расположилась на зимних квартирах армия.
Но были еще и ночи, которые мы проводили вместе: порой тихие, когда Антоний изучал донесения и карты, составляя планы будущих сражений, а я позволяла себе роскошь читать поэмы и философские трактаты; и другие – страстные, подогретые нашей долгой разлукой и вдохновленные тем, что мы полностью принадлежим друг другу.
Бывали, как водится, и ссоры. Первая случилась по получении письма от Октавии, написанного еще до того, как она узнала о нашем браке.
Антоний прочел послание вслух, и оно прозвучало с почти комическим занудством:
«И ты, несомненно, получил бы удовольствие, послушав Горация, который читал свои произведения на публичном собрании…»
– Да, какое горе, что я все пропустил! – потешался Антоний. – Интересно, чем мы в это время занимались. Помню я Горация, он вечно нагонял на меня скуку.
– Вот, значит, как? И зачем же Октавия все время приглашала его?
– Да ведь они оба зануды, друг другу под стать. Если хочешь знать, заниматься с ней любовью было все равно что… что…
– Не хочу я этого знать! И слушать об этом не желаю!
Как бы они там ни спали с Октавией, мне в то время приходилось спать одной. В чем, между прочим, радости мало.
– Все равно что ничего, – гнул свое Антоний.
– От «ничего» дети не рождаются, – раздраженно буркнула я. – А ты, между прочим, занимаясь «ничем», дважды стал отцом.
– Она была моей женой. Она имела право…
– Слышать не желаю о ее правах! А ты, значит, не забывал об обязанностях, потому что твой драгоценный Октавиан ночами торчал у тебя под окнами, проверяя, как обстоит дело с исполнением супружеского долга.
Антоний лишь рассмеялся, сочтя это забавным.
– По правде сказать, Октавиан был бы не прочь забрести и в спальню.
– Ах, как смешно!
– А разве нет? И с чего ты завела этот разговор?
– Ты первый начал! Стал читать ее письмо. – Я указала на свиток, который Антоний все еще держал в руке, не успев бросить в корзину для писем.
– Ну, больше не хочу! Я подумал, что, если не прочту его, ты неправильно это истолкуешь. – Он помахал письмом. – Да мне на него наплевать. Забудь! Почему это так тебя беспокоит?
– А почему так тебя беспокоит Цезарь?
Вид медальона повергал Антония в конвульсии, так что я волей-неволей перестала его носить, решив сохранить и со временем передать Цезариону.
– Потому что он… потому что он Цезарь! Кому охота идти по стопам Цезаря? Но Октавия… В ней нет ничего особенного. – Он стал потирать себе запястья. – Впрочем, ты права. И то и другое глупо. Всякий, кто отравляет настоящее прошлым, глупец.
Антоний встал со скамьи и подошел ко мне. На лице его появилось сосредоточенное выражение.
– Давай лучше наслаждаться сладостным даром богов.
Он погладил меня по волосам и привлек к себе.
– Не сейчас! – встревоженно промолвила я. – Разве не помнишь: ты назначил аудиенцию послам из Каппадокии?
Меня всегда поражала способность Антония возбуждаться в самое неподходящее время.
– Ничего не поделаешь. Пусть найдут себе развлечение, пока мы развлечемся по-своему, – заявил он, подхватив меня на руки и направляясь в спальню. – В Риме есть свадебный обычай: муж должен перенести жену через порог. Если я споткнусь, это дурной знак. Оппа!
Он ловко переступил порог и положил меня на постель.
– Препятствие позади, беда нас миновала. Я сделаю вид, будто ты моя пленница, – прохрипел Антоний, ища губами мои губы и обшаривая меня жадными руками. – Будто тебя захватили в твоем дворце, связали и доставили ко мне.
– Почему ты все превращаешь в игру? – прошептала я.
Теперь он возбудил и меня.
– А разве Дионис – не бог актеров? – спросил он.
Его губы перебегали к моей шее, ложбинке на горле. Антоний навалился на меня, вдавливая в матрас. Я и вправду почувствовала себя пленницей, только вот ни малейшего желания убежать у меня не было. Я обняла его, скользнула руками вниз по его плечам и спине. Прикосновение к его мускулистому телу изгнало из моей головы все остальное. Я содрогнулась от нахлынувшего желания.
– Господин, послы… – донесся из комнаты перед спальней неуверенный голос.
– Послы… пусть подождут… немного.
Я едва услышала его слова: он произнес их, почти не отрывая губ от моего тела.
Этот неожиданный приступ желания не оставил ему времени даже снять одежду. Так что ему не стоило большого труда подготовиться к встрече послов – разве что разгладить волосы, что он и сделал, устремляясь к двери. Я осталась лежать в ошеломлении, словно после урагана или иного удара стихии. Таков был в своем неистовом вожделении Антоний.
Я посмотрела на плывущие по небу облака и убедилась, что они продвинулись не так уж далеко. Антоний оказался прав: послам не пришлось ждать долго. Границы приличий он не преступил.
Словно надвигавшееся землетрясение, весть о предстоящей кампании Антония распространялась по всему Востоку, заставляя многих замереть в тревожном ожидании. Прошло почти двадцать лет со времени катастрофического поражения римлян при Каррах, и всем было известно, что римляне никогда не оставляют свой позор неотмщенным. Десять лет назад Цезарь намеревался покарать парфян, но он пал. Возмездие пришлось отложить, но в его неотвратимости никто не сомневался.
Толки о численности и мощи армии шли перед ней, как трубачи, раздувая и без того огромное множество слухов до неимоверного масштаба. Одни, ссылаясь на армянских купцов, говорили о половине миллиона солдат, другие из надежных источников на Черном море прознали про целый миллион. Особенности снаряжения держались в тайне, но ходили слухи, что наряду с боевыми машинами, измышлениями римских механиков, на сей раз в ход пустят и смертоносное искусство черных магов Египта. Вовсю готовились осадные башни с огнеупорным покрытием, баллисты, метавшие стрелы на милю и имевшие приспособления для ночного прицеливания, взрывающиеся заряды для катапульт и специальные наборы легких, не подверженных порче продуктов, позволявшие армии проводить месяцы в поле, не испытывая затруднений со снабжением.