Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 57)

– И что это значит? – спросила я. – Что за нелепое изображение?

– Да то, что Секст теперь вполне серьезно объявил своего покойного отца воплощением бога морей Нептуна, а себя, соответственно, Нептуновым сыном. И в Риме, скажу тебе, это восприняли как должное. На скачках статую Нептуна приветствовали с безумным восторгом, а когда Антоний с Октавианом распорядились ее убрать, дело чуть не кончилось бунтом. Секст стал даже облачаться в голубой плащ в честь своего божественного отца.

– Он ведет себя как клоун, – сказала я. – Как можно обращать на это внимание?

– В Риме все клоуны. В последнее время чуть ли не каждый объявляет себя богом или, по меньшей мере, сыном бога. Интересно, на роль какого божества мог бы претендовать я?

– Асклепия, конечно, – сказала я.

– Он недостаточно велик, начинал жизнь как смертный.

– Что ж, надо же с чего-то начинать, – сказала я, желая закончить разговор.

Возвращение Олимпия меня порадовало, но сейчас мне хотелось побыть наедине со злостью, душившей меня из-за этой монеты.

После его ухода я уставилась на чеканные профили. Изображение Помпея, безусловно, походило на оригинал, а лицо Антония показалось мне растянутым и плоским, как будто он болен и похудел. Что касается Октавии, то на ее профиль был наложен профиль супруга, так что видны лишь ее прямой нос и красивой формы губы. Мне эти черты показались смутно знакомыми, но, возможно, в жизни она оказалась бы совсем другой.

Значит, он ведет себя так, будто стремится к одному: стать зятем Октавиана, мужем Октавии и образцовым гражданином Афин, славных своими традициями и ученостью. По словам Олимпия, Антония можно постоянно видеть на лекциях, диспутах, собраниях; похоже, Октавия таскает его туда за собой как на буксире. Неужто семейная благопристойность восторжествовала над его ранее неукротимым духом? Это печально, как вид могучих вольных хищников – тигров, пантер, питонов, – заточенных в клетки на потеху зевакам.

Я опустила монету в шкатулку, где она будет в сохранности, но не попадется мне на глаза.

Глава 19

Чем дальше мы продвигались на юг, тем становилось теплее, а в районе Дендеры, несмотря на февраль, ласковое тепло было уже почти летним. Во исполнение данного Цезариону слова я взяла его с собой посмотреть на храм, где красовалось его изображение в виде фараона. На то, чтобы высечь рельеф в камне, ушло полтора года, и почти столько же времени потребовалось мальчику, дабы поднатореть в египетском языке. Обе стороны выполнили обязательства.

Теперь, стоя рядом с Цезарионом у поручня судна, я подумала: совершить это путешествие вдвоем – хорошая мысль. Сыну полезно познакомиться с другими частями Египта, а не только с Александрией.

Путешествие увлекло мальчика так же, как меня, когда я впервые поднималась вверх по течению реки. Ну что ж, через несколько месяцев Цезариону исполнится десять лет, ему пора исследовать новый мир. Он присматривался к проплывавшим мимо берегам, обрамленным зеленой бахромой пальм. Полоса лугов с пасущимися коровами простиралась между пирамидами и Дендерой, где находился первый на Ниле храм, возведенный Птолемеями.

– Вижу, вижу его отсюда! – воскликнул Цезарион, указывая на массивное сооружение из песчаника, выделявшееся ярким золотистым цветом на фоне безбрежных тусклых песков.

Мне вспомнилось, как отец возил меня по другим храмам, которые строили или украшали по его указанию. Теперь цикл повторялся, мой сын подрастал и готовился перенять у меня бразды правления, но это вовсе не заставляло меня чувствовать себя старой. Его взросление, процесс правильный и естественный, воспринималось мною как должное: я не видела здесь никакой угрозы. Напротив, я радовалась тому, что у меня есть наследник и еще двое младших детей.

Когда ладья причалила, мой наследник припустил вниз по сходням так, что чуть не свалился в воду. Сбежав на берег, он устремился сквозь толпу вышедших нам навстречу чиновников и жрецов прямо к храму.

– Смотри! Смотри! – воскликнул он, потащив меня за руку вдоль стены, покрытой резными изображениями богов и царей. – Надо же, сколько фигур! А где тут я? Где я?

– Да постой ты! – ответила я. – Ты бежишь не в ту сторону. Нам туда, к юго-западному углу.

Мы свернули в нужном направлении и прошли мимо высеченных над головой богов и богинь. Я остановилась возле угла храма и указала вверх:

– Вот здесь.

Над нами высились две контурные фигуры в древнеегипетских одеяниях, державшие в протянутых руках благовония и другие подношения богам. Каждая была не меньше двенадцати локтей в высоту. Стоя прямо под ними, мы не могли как следует разглядеть их лица.

– Надо отойти подальше, – сказала я, и мы отступили по утоптанной земле на нужное расстояние.

– Он не похож на меня! – разочарованно воскликнул Цезарион.

– Конечно нет. Такова египетская традиция. Все фараоны изображаются одинаково.

Мальчик еще раз присмотрелся к рельефам:

– И ты, мама, тоже не похожа.

– Правильно, потому что существует обобщенный образ царицы Египта, которому следуют все статуи и фрески. Зато сразу видно, что изображен фараон или царица, а уж имя узнают по надписи.

– И одежд таких ты не носишь. А уж я и подавно. С чего бы мне надевать прозрачную юбку? – Он рассмеялся. – И эта двойная корона. Она такая большая, что, надень я ее на самом деле, она расплющит мне голову.

– Да, короны могут быть очень тяжелыми. Во всяком случае, короны фараонов. Поэтому мы надеваем их только во время торжественных церемоний. В будущем и тебе предстоит короноваться в Мемфисе, но к тому времени шея у тебя станет очень крепкой, потому что я намерена жить долго. – Я наклонила голову вбок. – Но сейчас не лучшее время, чтобы рассматривать рельефы: мало тени. Мы вернемся на закате.

– Они изобразили меня таким же высоким, как и тебя, – горделиво заметил он.

– Ну, ты почти такой же. Как твой отец.

Он действительно был похож на отца, но не столько ростом, сколько чертами лица и живыми, глубоко посаженными глазами.

– Мой отец, – тихо произнес он. – Как жаль, что я не могу его увидеть.

– Да, мне тоже очень жаль.

– Но ты видела его и помнишь, каким он был. А я нет: он умер раньше, чем я повзрослел настолько, чтобы запомнить. Правда ли, что бюст в моей комнате на него похож?

Я кивнула:

– Да. Римское искусство весьма реалистично, и сходство передано хорошо. Знаешь, тебе не помешало бы выучить латынь и познакомиться с сочинениями отца. Так ты узнал бы его лучше: люди, пишущие книги, разговаривают с нами через свои произведения.

– Но он же писал о сражениях и походах, а не о себе.

– Его сражения и есть он.

– О, ты знаешь, что я имею в виду! Он не писал речей или памфлетов, как Цицерон. А по ним понять человека легче.

– Думаю, что он писал и их, но не знаю, публиковались ли они. Возможно, что-то есть среди его бумаг, а их после смерти Цезаря разбирал Антоний. Возможно, какие-то произведения и сейчас у него, или он знает, где они находятся. Ведь когда твой отец умер, все хлопоты Антоний взял на себя.

– Но если такие бумаги и были, они, наверное, остались в Риме. А Мардиан говорит, что в Рим Антоний больше не вернется. Октавиан его не пустит.

– Неправда! Он может вернуться, когда захочет. Только зачем ему возвращаться, если его ждет поход против парфян? Вот победит их и вернется в Рим с триумфом. Октавиан и пикнуть не посмеет.

Цезарион пожал плечами:

– Мардиан сказал, что Октавиан позвал его обратно в Италию, а потом отказался с ним встречаться. Из-за этого, как Мардиан говорит, подготовка к парфянской кампании остановилась на целый год. А еще Мардиан говорит, что Октавиан, скорее всего, того и хотел, потому что…

– Ох уж этот Мардиан, любит он поговорить! – промолвила я с деланой беспечностью. – Да, Октавиан упрашивал Антония приехать и привести корабли в Италию, чтобы помочь ему в войне с Секстом, а потом передумал. Но Антоний и в Парфии времени не терял. Его полководец Басс выбил парфян из Сирии и снова отбросил их за Евфрат. Теперь можно приступать к настоящей войне.

– Хорошо. Я думаю, с ними давно пора сразиться по-настоящему.

– А говорил тебе Мардиан, что Октавиан не раз бит Секстом? При попытке сразиться с ним на море он едва не утонул сам и оставил на дне Мессинского пролива половину своего флота. Сцилла тогда едва не пожрала Октавиана. Его чудом вышвырнуло на берег, и он сумел уползти в безопасное место.

«И так всегда, – промелькнуло у меня в голове. – Он уползет, ускользнет, улизнет, отсидится в безопасном месте, восстановит силы – и опять за свое».

– Нет, не говорил, – признался Цезарион.

– Военные неудачи Октавиана стали у римлян предметом шуток. Знаешь, какую они распевают песенку? «Октавиан был дважды побит, ухитрился флот потерять. Но когда-нибудь и он победит, зачем иначе кости бросать?»

– Похоже, ты немало о нем знаешь, – заметил Цезарион.

– Я предпочитаю знать все, – был мой ответ.

«Но когда-нибудь и он победит, зачем иначе кости бросать?»

Несмотря на солнечное тепло, меня пробрал озноб.

– Идем, – сказала я, подталкивая сына в сторону нервно дожидавшегося главного жреца.

Хозяева храма хотели почтить нас угощением, которое подали в решетчатой беседке, увитой плющом.

Цезарион то и дело вновь бросал взгляд на стену, где он изображен в столь странном для него облачении. При этом он старался поддерживать беседу на египетском языке и почти не сбивался на греческий, чем, похоже, весьма польстил жрецу.