Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 51)

В конце концов он отплыл на полученном от меня корабле в Италию, вдогонку заходящему солнцу. Что он там найдет, мы могли лишь догадываться. Оставалось лишь с нетерпением ждать вестей, не менее важных для меня, чем для Ирода.

– Я не хочу быть жестоким, но ты просто необъятна! – не сдержался Олимпий, зайдя ко мне примерно через месяц после отплытия Ирода. Его лицо, обычно бесстрастное, выражало растерянность и испуг.

– Ах, милый старина Олимпий, до чего же ты любезен и тактичен, – проворчала я, надувшись.

Я и без него знала, что разнесло меня сверх меры. Ни пышные шелка, ни парчовый кокон ничего уже не скрывали.

– Ты совершенно уверена насчет… насчет сроков? – осторожно спросил он.

– Думаю, да. Во всяком случае, приблизительно.

Олимпий покачал головой:

– Пожалуйста… ты позволишь? – Он протянул руку к моему животу.

– Разумеется, делай то, что считаешь нужным, – сказала я. – Сегодня ты не мой друг, а мой придворный врач.

Он отстегнул передник, добавленный недавно к моему платью, прошелся чуткими пальцами по выпуклой плоти, нахмурился, покачал головой. Потом проговорил:

– Ага, – и убрал руки.

– Что «ага»? – нетерпеливо спросила я.

– С точки зрения медицины все нормально. Можно сказать, волноваться нечего, но…

– Что еще за «но»? – рявкнула я.

– Я думаю, что их двое, – ответил он.

– Что?

– Близнецы, – сказал он. – Двое. Ну, знаешь, как Аполлон и Артемида.

– Без тебя, дурака, знаю, кто такие Аполлон и Артемида!

Он ухмыльнулся:

– Да, конечно. Но готова ли ты стать Латоной?

– И скитаться отвергнутой и преследуемой?

– Скитаться тебе, ясное дело, не придется, да и преследованиям тебя никто не подвергнет. Но вот насчет отвергнутой… Тут я лучше промолчу.

– Иногда я тебя ненавижу! – воскликнула я.

– Конечно. Когда я говорю тебе то, чего ты не хочешь слышать, – отозвался он. – Но я бы на твоем месте не обижался попусту, а подумал заранее, как назвать двойняшек.

Он встал, и в глазах его плясали огоньки.

– Ах, что за мужчина этот Марк Антоний!

– Уходи!

Я запустила в него баночкой с мазью.

Он увернулся и со смехом выбежал прочь.

После его ухода я осторожно положила руки на свой необыкновенно округлившийся живот и сосредоточилась. Да, толчки внутри его в самый раз подходили для четырех пар конечностей.

Двойняшки. Дать им имена – наименьшая из проблем.

Глава 17

– Марк Антоний женился, – сообщил мне матрос, которого энергично, едва ли не взашей, втолкнул во дворец Мардиан.

Матрос остановился передо мной с улыбкой на лице, сжимая шапку в руке.

– Мне прекрасно известно, что он женат, – пожала плечами я. – Что это за новость? Мне нужны настоящие новости о войне.

– Пусть простит меня ваше величество, – промолвил вестник, продолжая улыбаться, – но это новость, потому как женился он только что. А войны никакой нет.

– О чем ты говоришь?

Почему моряки решительно не способны выражать свои мысли вразумительно?

Мардиан прислонился к стене и нахмурился, скрестив руки на груди.

– Я хочу сказать, что триумвир короткое время был вдовцом. Фульвия умерла, а потом…

Фульвия. Умерла? Он освободился от нее?

– Потом он женился на Октавии. В Риме.

– Что?

– Женился. В Риме. Триумвир Марк Антоний. На сестре триумвира Октавиана. Они поженились. Вообще заключено множество союзов, в том числе и брачных: все согласились, что это лучший способ избежать войны. Ко всеобщему ликованию, распрю удалось предотвратить. Вергилий написал по этому поводу панегирическую поэму, воспевающую новый золотой век. Хочешь послушать ее? – добродушно осведомился моряк и принялся рыться в своей сумке в поисках свитка.

– Он женился на Октавии? Овдовел и, будучи свободным, выбрал ее?

– Именно так, ваше величество.

Он перестал искать поэму.

– Когда умерла Фульвия? – спросила я.

Вопрос был дурацкий, но мне почему-то казалось очень важным узнать это.

– После того, как Марк Антоний оставил ее в Греции.

– Понятно.

Комната вокруг меня начала вращаться и странно преобразилась, но я продолжала стоять, не отрывая от него взгляда. Потом – просто чтобы заполнить паузу, так как ответа я все равно не могла запомнить, мне перескажут его позднее, – я спросила:

– А почему нет войны?

– На самом деле ее не допустили ветераны. Костяк обеих армий составляли легионеры, всего полтора года назад сражавшиеся бок о бок при Филиппах. Они не желали воевать друг с другом из-за раздоров командиров. Они устали от войны. Весь мир устал от войны. Вот почему Вергилий написал о золотом веке. Рим сошел с ума от радости, все празднуют. Толпы повсюду такие, что мы еле загрузили корабль – на улицах не протолкнуться! Одно слово – мир! А поскольку договор скреплен браком, Октавиан и Антоний теперь, можно считать, стали братьями.

– Когда ты покинул Рим? – спросила я.

И снова, невесть почему, мне казалось очень важным установить точное время.

– Менее двух недель назад. Нам сопутствовали благоприятные ветры. Похоже, ликует сама природа.

«Уж это точно, – подумала я. – Вся природа, все небесные сферы должны праздновать этот союз».

– Подойди к нему. – Я кивнула на Мардиана. – Он отсыплет тебе монет, чтобы ты тоже праздновал. Да, и оставь мне поэму. Хотелось бы прочитать ее на досуге.

Моряк отыскал в сумке заляпанный смятый свиток и вручил его Мардиану, проводившему гостя к выходу. Меня же в тот момент занимало одно: я хотела уединиться. Но куда ни устремляла я взор, он неизменно попадал на людей, которым я была небезразлична, которые знали обо мне слишком много. Обычная женщина может остаться одна даже в толпе, где она безымянна. Я же пребывала в западне своего положения, делавшего всех окружающих свидетелями моего горя и позора.

Мардиан проводил морехода, вернулся в комнату и увидел, что я по-прежнему стою, устремив невидящий взгляд на гавань. Мне некуда было деться от его сочувствующих глаз, полных тревоги и жалости.

– Прости, – тихо промолвил он. – Я услышал о прибытии корабля из Рима и, зная, как ты ждешь новостей о войне, поволок этого малого к тебе без предварительных вопросов. Я ничего не знал.

– Ох, Мардиан.

Я закрыла глаза и положила голову ему на плечо. Сознавая, что говорю глупость, я спросила:

– Почему это причиняет такую боль?