Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 46)
Я взяла корзинку и направилась к кровати.
– Помни: уже завтра останутся лишь воспоминания. Все пройдет. Не теряй мужества. – Олимпий взял меня за руку. – Какая холодная! Неужели для тебя это так трудно?
Я сглотнула и кивнула. Моя рука была холодна как лед, отчего его рука казалась еще теплее.
– Большинство людей не могут исправить свои ошибки, – промолвил он. – Последствия наших оплошностей остаются с нами, и мы расплачиваемся за них. Думаю, ошибок немало у нас обоих. Но за эту тебе расплачиваться не потребуется.
Олимпий крепко сжал мою руку и добавил:
– Пожалуйста, не бойся. Обещаю, я вернусь через несколько часов. Поверь… – Он помолчал. – Мне самому непросто нарушить клятву Гиппократа и дать тебе это снадобье. Нелегкое решение и для тебя, и для меня. Но оно необходимо.
Он тихо ушел, а я в нелепой неподвижности замерла у кровати. Почему он не мог остаться со мной? Впрочем, он прав: нужно не просто избавиться от плода, а стереть это событие из памяти и из прошлого, словно его никогда не было. Тут лучше действовать в одиночку, свидетели ни к чему.
Расстелив плотные простыни, я взяла бутыль. Руки мои были так холодны, что стекло не нагревалось. Я, поежившись, отложила сосуд и принялась энергично растирать ладони. Потом мне показалось, что нос мой тоже мерзнет. Я прикоснулась к его кончику – холодный, как камень. Словно кровь отхлынула от моей кожи еще до того, как я успела принять эликсир.
Я подняла сосуд к свету. Почему, интересно, все лекарства зеленые? Мне вспомнилось зелье, что мы пили в Канопе. Может быть, от его плодов теперь и требовалось противоядие – один зеленый напиток против другого. Я поежилась.
«Если не выпьешь его, – сказала я себе, – ты день за днем будешь раздуваться как пузырь, пока весь мир не узнает, что Антоний приезжал в Александрию развлечься и оставил на память о себе бастарда».
История рассмешит Рим и подвигнет Октавиана на новые язвительные стишки. А мне достанется сомнительная слава еще одной брошенной любовницы вроде Китерис или Глафиры.
И еще я поняла, что все это плохо отразится на Цезарионе.
Будут говорить, что Антоний использовал вдову Цезаря для своего удовольствия, а потом бросил. Выходит: что достаточно хорошо для Цезаря, то пустяк для Антония.
Да, люди скажут, что я покрыла позором память Цезаря. Я допустила, чтобы Антоний сначала занял его место, а потом наплевал и на меня, и на все последствия нашей связи. Да, именно так все и будет выглядеть!
Я потянулась к бутыли, взялась за пробку.
«Это самое малое, что можно сделать во исправление ошибки, – подумала я в отчаянии. – Цезарь, прости меня! Ты знаешь, что все было не так, как могут подумать люди, но ведь тебе это ведомо, а им нет. Есть лишь один способ избегнуть бесчестия. Я не подведу тебя во второй раз».
Однако, уже поднеся бутыль ко рту и ощутив губами гладкое стеклянное горлышко, я вдруг ощутила поблизости присутствие кого-то или, может быть, чего-то. Меня бросило в дрожь, я отдернула бутыль и поставила ее рядом с собой, а когда взглянула на нее со стороны, содрогнулась еще сильнее. Поблескивающее стекло напомнило о блеске змеиных глаз в Мероэ, а содержимое показалось ядом.
Я отпрянула, удивляясь тому, что едва не выпила снадобье, даже не потрудившись осмыслить доводы Олимпия, взвесить все за и против. Словно поддалась внушению.
Разумеется, его слова звучали убедительно и разумно, но… но он не учел главного.
Независимо от любых обстоятельств – других детей Антония, Фульвии, Рима, Октавиана, Цезаря, возможных насмешек – боги и Исида, Великая Мать, подарили мне дитя. Я – его мать, и в сравнении с величием этого факта все прочее ничтожно. Цезарион стал моим счастьем, и ребенок Антония подарит мне радость, а что там с их отцами – не имеет значения. То есть, конечно, имеет, но само по себе. Одно к другому не относится.
Я упала на постель и зарыдала от ужаса – я была так близка к страшной ошибке! Непоправимой ошибке, что бы ни говорил Олимпий.
Может быть, сейчас ко мне явилась сама Исида.
Сдернув с кровати принесенную Олимпием подстилку, я улеглась и с облегчением почувствовала, что мои руки снова теплеют. А потом провалилась в благодатный сон.
Проснувшись, я увидела, что Олимпий склонился надо мной. Он поднял и убрал в корзину сложенную подстилку, легко коснулся меня с нежной гордостью во взоре, но тут увидел нетронутую бутыль и переменился в лице.
– Вижу, ты не смогла, – печально промолвил он.
– Не смогла, – прошептала я. – И не захотела.
– Тут нечего было бояться. Я же говорил…
– Я не боялась, – заверила я его. – Но понимаешь… Как трудно объяснить… Я люблю это дитя, хотя еще не видела его лица и не знаю имени.
Он покачал головой:
– Ты права, такое объяснить невозможно. Внятно, во всяком случае.
С понурым видом Олимпий забрал свое снадобье и удалился. Еще не наступил рассвет, и к тому времени, когда вошла Ирас и приветливо произнесла:
– Доброе утро! – вся история уже казалась мне сном.
Может быть, это Цезарь приходил ко мне и внушил: «Я не допущу, чтобы ты защищала меня, жертвуя собой».
Впрочем, с тем же успехом ко мне мог воззвать и будущий ребенок, и мой здравый смысл. Кто именно, так и осталось тай-ной.
Я просто лежала в постели, ощущая слабость. Ирас щебетала, болтала о погоде: гадала, достаточно ли тепло, чтобы накрыть стол на террасе.
– Ирас, – наконец сказала я. – Я чувствую себя усталой. Пожалуй, мне нужно отдохнуть подольше.
С этими словами я натянула одеяло на голову и отгородилась от света.
Шли дни, и я все более убеждалась, что поступила правильно. «Уже завтра останутся лишь воспоминания», – сулил мне Олимпий. Если бы я послушалась, все действительно отошло бы в прошлое. Но теперь я жила мыслями о будущем.
Поступали новости из внешнего мира. Антоний добрался до Тира, переправился на Родос, а оттуда в Эфес – парфяне были остановлены восточнее этого города. Все остальное они удержали, включая Тарс, место недавней нашей встречи. Интересно, как они обошлись с новым гимнасием – этим символом греческого образа жизни?
Да, странными вопросами способен задаваться человек, когда у него хватает и более серьезных забот.
Из Эфеса Антоний поплыл в Афины, где планировал собрать легионы из Македонии, но они были заняты отражением натиска с севера. Стало очевидно, что он может задействовать лишь легионы из далекой Галлии. На переброску потребуются месяцы.
В Афинах Антония ждали командир его войск Мунаций Планк и жена Фульвия. Я попыталась представить себе их встречу, но у меня не получилось – наверное, потому что я не хотела видеть этого. Но от информаторов Мардиана пришло длинное письмо, и он спешно принес его мне.
– Вот, вот новости из Афин! – сообщил он, протягивая свиток. – Можешь быть уверена в авторе: учился вместе со мной в дворцовой школе и рассказчик отличный.
Я взяла письмо без особой уверенности в том, что хочу знать эти новости.
Скользнув взглядом по личной части письма, я перешла к основному содержанию.
– Но ведь во всех его бедах виноват Октавиан! – произнесла я вслух, оторвавшись на миг от письма. Мардиан лишь поднял брови.
Я почувствовала, как напрягается мое лицо: оказывается, обо всем, что мы тут делали, судачили и толковали досужие сплетники. И это я, я давала им почву для сплетен! Подумать только – «Сообщество оргий»!..