Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 31)

– Прощай, мой командир, – сказала я, целуя его на палубе.

Солнце поднялось над горизонтом и окрасило корабль алым и золотым цветом. Огни на корабельных снастях выгорели, и теперь там болтались обычные глиняные плошки – никакой магии.

– Прощай, моя царица. – Он обнял меня, на миг прижав к своему пурпурному плащу. – Я буду у тебя при первой возможности.

– Это так долго, – отозвалась я. – Мне бы хотелось, сойдя с корабля в Александрии, увидеть тебя на пристани.

– Умей я летать, так бы оно и было, – улыбнулся Антоний. – Но, увы, человеку крыльев не дано.

Он отстранился и несколько мгновений стоял молча. Восходящее солнце вызолотило каждую складку его одеяния.

Я потянулась, коснулась его лица и сказала:

– Прощай.

Оставшись одна в своей каюте, я упала на кровать, чтобы наконец отдохнуть – в прошедшую ночь, разумеется, о сне не было речи. Поскольку за окном уже ярко светило солнце, мне пришлось натянуть простыню и закрыть глаза.

На губах моих блуждала улыбка: да, роскошные пиры с дорогими подарками обошлись недешево, но это выгодное вложение. Как любят подчеркивать Мардиан и Эпафродит, «скупясь на расходы, не рассчитывай на доходы». Однако последний пир, при всем его великолепии, стоил вовсе не миллион сестерциев. В отличие от гостей, я, прилежная ученица александрийских наставников, прекрасно знала: жемчуг не растворяется в уксусе. Жидкость, способная растворить жемчуг, разъела бы и мой желудок. Нет, драгоценная жемчужина в целости и сохранности пребывала у меня во чреве, и вернуть ее не составит особого труда.

Но воинам и магистратам не посчастливилось слушать наставления ученых нашего Мусейона, и они простодушно поверили моему обману.

Умение управлять государством предусматривает, помимо прочего, наличие множества самых разнообразных познаний и навыков, и на первый взгляд они могут показаться ненужными. Засыпая, я поняла, что восприняла это у Цезаря, и теперь он мог бы гордиться мной. Не «мог бы» – он гордился бы мной. Возможно, Антоний прав: Цезарь знал, что я сумею позаботиться о себе.

ЗДЕСЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ЧЕТВЕРТЫЙ СВИТОК

Пятый свиток

Глава 11

– Сначала Цезарь, теперь Антоний! – воскликнул Мардиан, подняв брови. – Это у тебя что, особая болезнь – теряешь голову всякий раз, когда на горизонте появляется римлянин?

– Высокопоставленный римлянин, – сухо дополнил Олимпий.

– Не просто высокопоставленный, а поставленный на самую вершину власти, – уточнил Мардиан, качая головой.

– До чего же вы оба жестокосердны, – промолвила в ответ я, хотя особого раздражения не испытывала: к их укорам я привыкла.

– Мы твои друзья, – рассмеялся Олимпий. – Мы и не думали тебя порицать, а просто пересказали, что говорят римляне. Чтобы у тебя была возможность подготовиться к наветам.

Мы сидели у окна, выходившего на запад, откуда со стороны открытого моря надвигался очередной зимний шторм. Был отчетливо виден приближавшийся грозовой фронт. Я поежилась, уютно завернувшись в теплую шерстяную столу.

– Архелай – царского рода, но тебе он по вкусу не пришелся, – проворчал Мардиан. – Думаю, Олимпий прав: дело в общественном положении и реальной власти. Архелай знатнее этих римлян, но не обладает и малой толикой их могущества. Да, моя дорогая, именно власть тебя возбуждает.

– Ну и что с того? – ощетинилась я.

Олимпий пожал плечами:

– Наверное, не будь у тебя жажды власти, ты не принадлежала бы к роду Птолемеев.

– А может быть, – предположил Мардиан, – играет роль и то, что они женаты? В конце концов, Архелай…

– Да забудь ты об Архелае! Он мне понравился, он прекрасный человек, но…

– Он не женат и не правит миром. Мелкие недостатки! Ладно, притягательность власти ты уже признала, а как насчет наличия брачных уз? – спросил Олимпий.

– Ясное дело, соперничество разжигает интерес, – криво усмехнулся Мардиан.

– Не много ли вы на себя берете, обсуждая мое поведение? – не без досады осведомилась я.

– Это наше увлечение! – фыркнул Мардиан. – Надо же нам чем-то заняться в твое отсутствие.

– Но теперь я присутствую, и скоро в Александрию прибудет Антоний. Поэтому предлагаю вам обоим попридержать язык.

Я говорила вполне серьезно, однако только рассмешила Мардиана и Олимпия.

– Мы-то что, – пробурчал, подавляя смех, Олимпий. – Мы-то помолчим, но вот за народ на рынках я не поручусь.

После того как мои друзья, все еще посмеиваясь, ушли, я уселась у окна и задумалась, глядя на темнеющее небо над гаванью. Все, что они говорили, звучало вполне справедливо. Тем более некоторые аспекты сложившейся ситуации я и сама для себя не могла объяснить. Политическая целесообразность очевидна: дружба и союз с преемником Цезаря позволят и мне, и Египту в целом чувствовать себя гораздо спокойнее. Однако дружбу и союз можно обеспечить дипломатическими средствами, а не через постель.

Меня до крайности бесило то, что в постели Антония я испытала величайшее наслаждение. Было бы лучше (неужели?), окажись он человеком скучным, бесцветным, непривлекательным да и никчемным любовником. Тогда бы я, наверное, отбыла домой с превеликой радостью и постаралась забыть о нашей близости, убедившись, что целомудренная жизнь куда полезнее любовных историй, приносящих разочарования.

Однако разочарования не случилось. Мою уступчивость в первую ночь можно приписать растерянности и неожиданности, но дальше… я хотела этого ничуть не меньше, чем он. А в результате, нельзя не признать, поставила себя в неловкое положение. И это еще мягко сказано.

От окна повеяло влажным холодом. Я подошла к жаровне, от которой исходило хоть слабое, но тепло, и погрела над ней руки.

«О Исида, научи меня!» – мысленно твердила я.

Так или иначе, свершится то, что должно свершиться, и нелепо препятствовать предопределенному. Грядущее сокрыто от взоров смертных, однако ближайшее будущее очевидно: Антоний явится в Александрию, и это произойдет скоро.

Шторма, возможно, продлятся не одну неделю, и судоходство будет прервано.

Но Антоний приедет сухопутным путем.

– Дело сделано, госпожа, – невозмутимо сообщил Мардиан, прибывший ко мне с очередным донесением. – Арсиноя мертва.

Я сломала печать и прочла о том, как по приказу Антония ее оттащили от главного алтаря храма Артемиды в Эфесе, где она просила убежища, и убили.

– Убили на ступеньках храма, – сухо и официально произнес Мардиан.

Я поежилась. Итак, Антоний не забыл о своем обещании, данном между делом, в темноте. С одной стороны, он показал, что держит слово, но с другой – Цезарь не позволил бы себе так легко поддаться на уговоры, он никогда не давал подобных обещаний. Ну что ж, это позволило мне лучше понять натуру Антония, а всякое знание можно использовать в своих интересах.

– Арсиноя не имела права требовать убежища, – сказала я. – Цезарь, милосердием которого пользовались многие, однажды уже даровал ей прощение. Но тех, кто совершал преступление во второй раз, он не щадил.

– Ее похоронили рядом с главной улицей Эфеса. Надгробие соорудили в виде Александрийского маяка, – сообщил Мардиан.

– Ну что ж, ей хотелось править под его сенью, пусть теперь покоится под его подобием, – отозвалась я и продолжила чтения.

Очередной самозваный Птолемей тоже был убит, а изменник Серапион бежал в Тир, но это ему не помогло – его схватили и казнили.

Что ни говори, а свои обещания Антоний выполнил в точности.

День за днем ко мне поступали донесения о его передвижениях и деяниях. Сначала он побывал в Сирии, где утвердил наместником Децидия Сакса, потом в Иудее, власть над которой вручил своему другу и союзнику Ироду, оттуда переместился в Тир и продолжал движение на юг, в направлении Египта. Мне сообщили, что он прибыл в Ашкелон, а потом, в сопровождении преторианской гвардии, выступил через Синайскую пустыню в направлении Пелузия – туда, где четырнадцать лет назад он возглавил кавалерийскую атаку, вернувшую этот город под власть моего отца. Отец хотел казнить за измену солдат тамошнего египетского гарнизона, но Антоний пощадил их.

Чем снискал благодарность и любовь египтян.

Он прибыл в Александрию в ясный холодный день. Гонцы возвестили о нем заранее, так что я распорядилась вывесить на вратах Солнца гирлянды, а широкую Канопскую дорогу вымести и украсить. Расставленные вдоль дороги гвардейцы должны были указывать ему дорогу ко дворцу, трубачи возвещать о его появлении сигналами, ворота надлежало распахнуть, едва он появится на виду.

Между первым звуком трубы, раздавшимся у городских ворот, и последним, зазвучавшим у ворот дворцовых, прошло немало времени, поскольку Антонию и его спутникам пришлось буквально протискиваться сквозь толпу людей, высыпавших на улицу приветствовать его.

– Антоний! – раздавались крики. – Радуйся, Антоний! Оставь трагическую маску для Рима, нам больше по душе комическая!

А потом я увидела, как он легкими уверенными шагами, с прямой спиной, высоко держа кудрявую голову, поднимался ко мне по широким ступенькам дворца. Голова его была не покрыта, он не надел ни лаврового венка, ни даже шлема, вместо парадных доспехов или официальной тоги на нем была обычная дорожная одежда. Да и зачем украшения тому, кто лучится жизнерадостной силой и уверенностью? Будь он простым гражданином, его атлетическая красота и горделивое достоинство все равно покорили бы сердца. Неудивительно, что и мое сердце радостно подскочило.