Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 22)

– Ну, у тебя-то нет оснований для беспокойства. Египет – слишком большой кусок, его трудно переварить.

– Боюсь, у Рима вместительный желудок.

Я видела, что он размышляет о том, можно ли задать вопрос о моей связи с Цезарем. Он решил не спрашивать, ограничившись словами:

– Но сейчас Комане ничто не угрожает.

Теперь я задумалась, можно ли сказать: «благодаря чарам твоей матери», – и тоже решила промолчать. Вместо этого я спросила:

– Что ты думаешь о новом наместнике Востока?

Пришел слуга и принес первое блюдо: латук, огурцы, фаршированные морским окунем, и пряные перепелиные яйца.

– Мы рады, что им стал Марк Антоний, а не Октавиан. После битвы при Филиппах побежденные строились в очередь, желая сдаться Антонию. Никто не хотел попасть в руки Октавиана: все знали, что он не ведает пощады. Некоторые пленники перед казнью просили Октавиана лишь о достойном погребении, но тот усмехнулся и ответил, что их тела будут пищей для ворон.

Есть ему явно расхотелось.

Да, такое я могла себе представить. Я воображала, как при этих словах Октавиан улыбается своей безупречной улыбкой.

– Власть над Востоком не могла отойти ни к кому другому, кроме Антония, – сказала я. – Наместнику предстоит подготовить вторжение в Парфию, и только Антоний может его осуществить. Кроме того, он служил здесь и раньше, он знает местные условия.

Я сделала маленький глоток белого вина, разбавленного горной водой. У него был легкий вяжущий привкус.

– А он… очень занят?

– И днем и ночью, – отозвался Архелай. – Особенно ночью.

Видимо, на моем лице отразилось удивление, ибо он счел нужным пояснить:

– Он неустанно занимается делами, принимает правителей и послов, совещается с чиновниками, выносит решения – которые, к слову сказать, все находят продуманными и справедливыми. Эфес – прекрасный город на море, с мраморными зданиями и мостовыми. Конечно, жителей Александрии этим не удивишь, но там есть кое-что, чего у вас нет: живописные окрестности, прекрасно подходящие для верховых прогулок. Несколько раз Антоний приглашал меня на эти прогулки и на охоту, так что я смог узнать его ближе.

Принесли новые угощения: жареные почки, копченого павлина и нарезанное ломтиками мясо быка. К ним полагалось три соуса: перец и мед, огуречный крем и порубленная мята в уксусе.

– Ну и каков он, по-твоему? – осведомилась я.

То было не праздное любопытство: грубость Деллия заставила меня заподозрить, что неожиданное возвышение повлияло на Антония не в лучшую сторону.

– Царь среди царей, – прозвучал неожиданный ответ, – и солдат среди солдат.

– О, ты хочешь сказать, что у него разные манеры в зависимости от ситуации! Меняет окраску, чтобы приспособиться к окружению?

Хамелеоны в человеческом облике никогда не вызывали у меня симпатии.

– Нет, я имел в виду нечто противоположное, – возразил царевич. – Я хочу сказать, что он всегда остается собой, вне зависимости от окружения. По сути своей Антоний человек скромный и честный. Что может быть более благородным и царственным?

– К сожалению, как раз среди знатных и могущественных особ подобные качества встречаются редко, – сказала я.

– Мне кажется, он вводит людей в заблуждение лишь тогда, когда без этого не обойтись, а на свой счет не обманывается вовсе. Если люди ошибаются, то только потому, что сами видят то, чего нет.

– Встречался ли Антоний с моей сестрой? – спросила я.

Как он поступает с Арсиноей?

– Нет, – ответил Архелай. – Арсиноя по-прежнему находится в храме Артемиды, а Антоний не относится к числу его посетителей. Хотя многие его люди не отказывают себе в посещении храмовых блудниц… То есть женщин, которые служат богине не духовно, но телесно.

Мы снова расхохотались. Я радовалась, что Антоний не ходит туда и соблюдает приличия. Впрочем, какое мне до этого дело?

Архелай стал рассказывать о своем дворе, но я прислушивалась не столько к его словам, сколько к своим чувствам. Я наблюдала за ними так же пристально, как ребенок смотрит на кокон бабочки, дожидаясь, когда он раскроется.

Признаюсь, наша беседа доставила мне удовольствие, да и сам Архелай пришелся по душе. Однако он понравился мне точно так же, как множество других людей и вещей: жрец Сераписа, являвшийся ко мне всякий раз, когда я хотела отметить годовщину или сделать особое приношение; женщина, что ухаживала за лотосами в дворцовом пруду и сплетала из них изящные гирлянды и венки; или мой бравый главный колесничий. Все они были привлекательны и согревали мое сердце остроумием, мастерством или добротой, скрашивая повседневную жизнь.

Но они ничем и никак не пробуждали ту часть меня, что погрузилась в сон или, хуже того, умерла вместе с Цезарем. Такая же история и с Архелаем. Я, например, не могла вообразить его без одежды, а самое главное – не имела желания воображать. Как не могла и не желала воображать рядом с ним саму себя.

Потом ночью я лежала в постели и ощущала жаркий летний воздух, наполнявший комнату. Мне пришло в голову: с одной стороны, я вроде бы не хочу телесной близости с мужчиной и не воодушевляюсь, думая об этом; но все-таки я об этом думаю.

Иногда можно внушить себе что-то – например, пробудить интерес к учению, к путешествиям, к какому-то роду деятельности. Но страсть неподвластна мыслям и воле, никакие ухищрения или уловки не способны призвать ее или изгнать. Похоже, у нее есть собственная независимая жизнь. Она погружается в сон, когда стоило бы танцевать, или бьет ключом без причины и без надежды.

Я жалела о том, что не могу испытать влечение к Архелаю, но, похоже, это не в моих силах. Ничто не затрепетало, не взволновало меня. Я по-прежнему покоилась в священных водах озера Исиды.

Глава 8

Ветры дули над Средиземным морем, неся корабли и новости. Меня информировали обо всем: и о тяжкой, почти неизлечимой болезни, свалившей Октавиана на обратном пути в Рим, и о шумном и веселом путешествии Антония по Азии. По возвращении в Италию еще неокрепший Октавиан столкнулся со множеством трудностей: от недовольства ветеранов, требовавших уплаты денег, которых у Октавиана не было, до дерзких налетов Секста Помпея, перехватывавшего суда с продовольствием. Похоже, судьбы союзников расходились: звезда Октавиана закатывалась, Антоний же шел в гору.

От Антония ко мне прибывали посланцы с «приглашением» посетить его, но потом визиты прекратились, как и все официальные связи. Оно и к лучшему. Я решила, что поеду к нему в удобное для меня время, и выбрала тот момент, когда он уже перестал ждать.

А ехать следовало, поскольку взаимопонимание с Римом было жизненно необходимо. Я могла давать сколь угодно резкие отповеди на бестактные послания, но это ничуть не меняло того факта, что мой сын – сын Юлия Цезаря – наполовину римлянин. Я навеки связала себя с Римом, родив его. То, что происходило в Риме, имело значение для моего сына, как и для Египта.

Судьба благословила меня, послав на Восток Антония, а не Октавиана. С Антонием я могла иметь дела и намеревалась склонить его к соглашению, выгодному и для Цезариона, и для Египта. Он уже говорил о происхождении Цезариона в сенате, так что я надеялась и далее видеть его защитником прав моего сына. В конце концов, он должен понимать, что лучше иметь Египет в союзниках, чем в противниках. Моя страна слишком велика, чтобы относиться к ней как к одному из подвластных царств вроде Команы. Если Антоний хочет обеспечить тылы и развязать себе руки для действий в Парфии, он должен вести себя со мной уважительно. Просить, а не приказывать. Я не знала, что там наговорил по поводу моего отказа Деллий, но поскольку попытки вызвать меня для отчета прекратились, можно считать, что эту партию я выиграла. Теперь пора начинать следующую.

Потребовалось два месяца, чтобы подготовить корабль для столь важной миссии. Я выбрала «шестерку» и распорядилась отделать ее так, чтобы мое судно не походило ни на один корабль на свете. Корму покрыли листовым золотом, а под палубой разместили пиршественный зал на двенадцать обеденных столов, да еще место для выступлений музыкантов и акробатов. Золотой посуды хватило бы, чтобы накрыть эти столы трижды, а в трюме поместились стойла на тридцать лошадей. Корабельные мастера знают: одна лошадь занимает столько же места, сколько четыре человека.

Кроме того, по моему повелению художники и мастера изготовили невиданные светильники, крепившиеся к корабельной оснастке: их можно было поднимать, опускать, совмещать в различных комбинациях, образуя разнообразные фигуры. Они светили ярче звезд на ночном небе и выглядели волшебно.

Мои личные покои находились в кормовой части корабля. Там стояли большая кровать, столы, стулья и множество зеркал, а также лампы, прикрепленные к стенам.

Да, у меня имелся свой план, и деньги, вложенные в отделку корабля, должны были окупиться.

Но я пока не решила, в каком образе лучше всего прибыть в Тарс. Явиться туда суровой воительницей, в шлеме (конечно, церемониальном) и со щитом? Вдовой Цезаря в строгом темном наряде? Подчеркнуть свой царский сан? Да, это государственный визит – но все же какой образ мне принять? Стать воинственной Афиной, или скорбящей Деметрой, или царственной Герой, или…

Пока я в сотый раз перебирала в голове образы, мой взгляд случайно упал на пол, на мозаику пиршественного зала. Там я увидела Венеру, во всей красе и великолепии поднимающуюся из моря.