Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 180)
– Наверное, ничего. Но лучше бы я уплыла в Индию.
Я смотрела на них еще внимательнее, чем Октавиан, стараясь запечатлеть каждую их черточку в своем сердце. Мои дети, мои малыши – все, что осталось от Антония. Конечно, я старалась замаскировать это, надеясь, что окажусь более искусной притворщицей, чем Октавиан. Конечно, столь пристальный взгляд трудно скрыть – я смотрела на них, зная, что это наша последняя встреча. Мне стоило огромных усилий улыбаться и сдерживать подступавшие к глазам слезы, чтобы не пробудить в них подозрения.
– Любимые мои, – сказала я, обнимая их, – мы все вынесем и со временем забудем это как дурной сон. Воспоминания заслуживает только проявленная нами храбрость.
Сейчас мне требовалось все мое мужество, чтобы проститься с ними. Это оказалось для меня труднее всего – ведь, кроме них, у меня больше ничего не осталось. Все остальное уже отнято.
Мне хотелось сказать им на прощание что-то мудрое и значимое, соответствующее моменту, но ничего подходящего в голову не приходило. Необходимых слов, важных и добрых, у меня не нашлось.
Они ушли, удалились в свои комнаты, под надзор бдительной стражи. Я знала, что за ними внимательно следят: Октавиан не выпустит их из своей хватки. Как не собирается выпускать и меня.
После их ухода я почувствовала пустоту, хотя была не одна. Ирас молча смотрела на море, Хармиона – не в силу надобности, а просто по привычке – возилась с моей одеждой, разглаживая вещь за вещью тонкими пальцами и складывая аккуратными стопками, словно мне еще доведется их носить. Ее привычные грациозные движения завораживали.
Мардиан читал, он всегда ухитрялся выкроить хоть немного времени для чтения. Олимпий ничего не делал – просто сидел, печально осунувшись, со скрещенными на груди руками. Он выглядел усталым и разбитым.
Олимпий, мой бесценный и преданный друг! Если ты прочтешь эти строки – в чем я, зная твое уважение к чужим секретам, сомневаюсь, – знай, что необходимость утаивать мой замысел от тебя была одной из самых печальных необходимостей последних дней. Ты не оставил мне выбора (как я сказала детям про Антония: «У него не осталось выбора, хотя ему и жаль было с вами расставаться»), но как это больно, как горько! Не иметь возможности по-доброму проститься с другом – это дополнительная кара, худшая, чем можно подумать. Поэтому сейчас я делаю то, чего не могла сделать тогда: прощаюсь с тобой. Прощай, дорогой друг, да хранят тебя боги. И не забывай, ничего не забывай.
На улице стоял ясный погожий день. Я видела поблескивающую гладь моря. Волны играли пеной, как юные девушки играют со своими волосами, кивали и звали Александрию присоединиться к ним.
Александрия. Так или иначе, она спасена. Она избежала пожаров, разграбления, разрушения – тех ужасов, что выпадают на долю захваченных городов. Мой город будет жить. Как и мои дети. Это все, о чем я могла просить.
За окном ветер пел свою вольную беспечную песню. Но мы были пленниками и могли лишь смотреть в окна. Беспомощные, как калеки.
Калеки. Ничего не значащие. Лишенные сил. Отстраненные от дел. Лишенные смысла существования. Калеки.
Но нет, я не калека. Я еще что-то значу и сумею доказать это – своей смертью.
Склонив головы, мы так углубились в свои мысли, что вздрогнули от неожиданности, услышав стук в дверь. Вошел Долабелла, одетый с изысканностью, подобающей молодому аристократу, делающему карьеру. Я безразлично подумала, что он очень хорош собой. Далеко пойдет в Риме.
– Ваше величество, – обратился он ко мне, – можем мы поговорить наедине?
Я кивнула. Все остальные молча поднялись и вышли в соседнюю комнату.
– Не желаешь ли закусить или выпить? – с улыбкой спросила я.
Октавиан не скупился, так что я могла принять не только одного гостя, но и целую когорту.
Он лишь печально покачал головой.
– Почему, Долабелла? – спросила я. – Что-то случилось?
Молодой человек выглядел встревоженным.
Он сделал несколько нервных шагов по комнате, а потом неожиданно опустился передо мной на одно колено, взял меня за руку и, глядя на меня с мольбой, сказал:
– Госпожа моя, царица! Надеюсь, ты поверишь мне. За несколько дней, что я служу твоим стражем, я проникся к тебе… глубоким уважением и симпатией.
К чему это он?
– Что ты хочешь сообщить? – спросила я.
Спросила со страхом, ибо, судя по искаженному мукой лицу, он собирался сказать нечто весьма серьезное. И явно не хотел лгать.
– Мне удалось подслушать, как император излагает свои планы. В ближайшие три дня он намерен покинуть Александрию и вернуться в Рим через Сирию, – произнес Долабелла, понизив голос.
– А что будет с нами? Что он решил?
Голос его стал еще тише. Он не хотел, чтобы кто-то, кроме меня, услышал его слова.
– Тебя, царица, посадят на корабль и отправят в Рим.
Так скоро! Осталось лишь три дня!
– А там… что будет со мной там?
Долабелла набрал воздуху, собираясь с силами.
– Он хочет провести меня по улицам в своем триумфе, – ответила я за него. – Не бойся сказать то, что я и так знаю. Ты уверен насчет его планов?
– Полностью. Он задумал грандиозные празднества. Три триумфа подряд: один – в честь Иллирии, один – в честь Актия и последний – в ознаменование захвата Египта. Ты должна стать украшением праздника, его главным трофеем…
– Ну конечно, я ведь могу сыграть двойную роль, принять участие в двух шествиях. Ведь он уверяет, что с гражданскими войнами давно покончено, а при Актии римляне сражались не против римлян, а против египтян, – проговорила я с горькой иронией.
– Да, возможно, тебе придется принять участие в обоих шествиях, – печально признал Долабелла.
– Спасибо за предупреждение.
Итак, три дня!
– Жаль, что мне пришлось сказать это, но я подумал, что оставить тебя в неведении жестоко и несправедливо.
– Да. Спасибо за то, что ты это понял.
Три дня!
– Если я могу что-то сделать…
– Да, есть кое-что. Я намерена обратиться к Октавиану с письменным прошением, а тебя попрошу передать его и постараться убедить выполнить то, о чем я прошу. Для меня это очень важно, жизненно важно.
Со странным спокойствием я направилась к письменному столу, расправила папирус и принялась подбирать нужные слова. Времени у меня было очень мало. Бдительность стражи необходимо усыпить, как и бдительность Октавиана. Караульные должны ослабить надзор.
Я вручила записку Долабелле, который внимательно прочитал ее и кивнул:
– Я сделаю все, что в моих силах, госпожа.
– Это очень важно для меня. Я не могу отплыть, не сотворив последнего обряда. Он не может быть настолько жестоким, чтобы отказать в этом. Тем более я никуда не денусь: солдаты проводят меня до самого мавзолея.
Именно «до мавзолея» – внутрь они не войдут. Будут охранять вход и, разумеется, проверять приносимую туда пищу. А то, от чего они обязаны меня оградить, уже дожидается меня внутри.
Пусть же корзина пока постоит там, где ее спрятали.
– Это печальная обязанность, госпожа, но я еще раз обещаю сделать все, что в моих силах.
– Тебе не следует печалиться. Я сама довела себя до нынешнего положения, твоей вины тут нет. Напротив, – я коснулась его руки, – твоя доброта помогла мне легче переносить мою участь. А теперь иди, выполни мою просьбу.
Он кивнул, потом быстро повернулся и ушел.
Так мало времени! Я спешно призывала друзей – ибо эти люди были моими друзьями, а не просто свитой – обратно в комнату. Предстоящее не было тайной ни для кого из них, кроме Олимпия. (Прости, мой друг!) С ним мне следовало проявлять осторожность.
– Ну, что там? – осведомился Мардиан.
Его обычно невозмутимый голос звучал взволнованно. Следом за ним в комнату вошли остальные.
– Долабелла оказал мне любезность: он сообщил о намерении Октавиана посадить меня на корабль и отправить в Рим. Для участия в его триумфе.
«О боги! – про себя взмолилась я. – Только бы никаких бессмысленных воплей ужаса и негодования!»
Боги мне вняли: мои спутники восприняли известие с суровым спокойствием, ограничившись понимающими кивками.
– Мы тебя подготовим, – промолвила Хармиона.
Все поняли, что она имела в виду. Все, кроме Олимпия.
– Сам Октавиан не любит моря, он отправится в Рим по суше, – продолжила я, думая о том, что однажды я уже совершила морское путешествие навстречу другой судьбе. Повторять этот путь теперь я не намерена. – Если мы уедем одновременно, я вполне могу прибыть в Рим раньше его.