Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 152)

– Антиохия тоже, я полагаю? – Он мог запятнать оба памятных для меня места.

– Пока нет, – ответил Мардиан.

– Значит, я еще могу вспоминать ее такой, какой она была. И что же, – мне не удалось удержаться от горького вопроса, – никто не остался нам верен?

– Почему же, есть и такие, – ответил Мардиан. – Причем, как ни удивительно, те, от кого ничего подобного не ожидали. К примеру, школа гладиаторов в Вифинии, где Антоний тренировался перед своими победоносными играми. Они отказались признать назначенного Октавианом наместника и выступили в направлении Египта, чтобы сразиться на нашей стороне.

Итак, кто-то еще хранил нам верность. Удивительно. И трогательно.

Следующим шагом Октавиана стало прибытие на Родос, куда явился Ирод, чтобы сложить к его ногам свои царские регалии. Ирод всегда знал, куда ветер дует. Он заявил, что он был нерушимо верен Антонию, а теперь, если Октавиан примет его присягу, будет так же верен ему. Октавиан присягу принял, но только потому, что не имел под рукой подходящего кандидата на иудейский престол. Ирод и тут успел: предусмотрительно устранил всех возможных соперников. Вместе с Иродом на Родос прибыл его ставленник Алексий Лаодикейский, тоже вилявший хвостом и слюнявивший Октавиану руку. Тот самый Алексий, которого Антоний послал к Ироду просить, чтобы тот сохранил верность. Вместо этого оба перебежали к Октавиану, но тут Алексию не повезло: я не без злорадства узнала, что Октавиан его казнил. Он считал непростительным то, что в свое время именно Алексий убеждал Антония окончательно порвать с соратником-триумвиром и развестись с Октавией.

Из чего неумолимо следовало, что на мою голову Октавиан непременно выльет весь накопившийся яд. Если какой-то Алексий, лишь косвенно причастный к истории с разводом, поплатился за это жизнью, что сделают с женщиной, которая была главной виновницей?

– Положите сюда.

Я указала на ларь из сандалового дерева, покрытый листовым золотом и проложенный десятью слоями тончайшего шелка разных цветов, – радужный ларь. Нижний слой был цвета ночной синевы, затем пурпурный и далее светлее и светлее, до последнего, ослепительно-белого. Подходящее ложе для золотой диадемы и скипетра.

Хармиона и Ирас положили бесценные вещи на шелк, глядя на них с тоской. Обе помнили, как я появлялась с этим скипетром и в этой диадеме на церемонии «дарений».

Разумеется, у меня имелись и другие регалии, но эти были лучшими. И теперь они отправлялись к Октавиану.

Пожелает ли он примерить их на себя? Прикажет ли он оставить ларь в своей комнате, а потом, ночью, когда никто его не увидит, достанет диадему и возложит на свою голову? Я представила себе, что поначалу золотой ободок покажется ему холодящим, но потом удивительно быстро нагреется, приняв тепло кожи. К этому легко привыкнуть. О, очень легко, особенно для убежденного республиканца.

Какая ирония, какая насмешка богов в том, что в итоге Октавиан пойдет путем Антония. Лучший способ победить врага – не сокрушить его, а разложить.

– Но для нас уже слишком поздно, – сказала я себе, постукивая пальцами по венцу.

Даже если Октавиан обратился в копию Антония и понял, что случилось на Востоке и как это случилось, нам от этого лучше не станет.

– Госпожа? – подала голос Хармиона.

– Все в порядке, я просто попрощалась. – Я снова прикоснулась к регалиям. – И попыталась представить себе, каково это – получить их.

Я надеялась, что они произведут желанное для меня разлагающее воздействие. На мой прощальный взгляд они ответили мерцанием, словно подмигнули.

Я неохотно накрыла их складками шелка, спрятав красоту, опустила крышку и замкнула золотой с изумрудами замок, чей механизм именовался «Гераклов узел».

– Этот узел он должен развязать, – сказала я.

Самомнение заставит Октавиана вспомнить о гордиевом узле, который Александр разрубил, дабы обрести власть над царствами Востока. Но возможно, я ждала от Октавиана слишком многого. Он не отличался развитым воображением.

К дарам прилагалось официальное письмо с предложением отдать ему трон и инсигнии Египта, если он милостиво объявит царем («Титул, который ты уже признал за ним», – напомнила я) моего сына и вручит ему царские регалии. Я писала, что происхожу из династии, состоящей в родстве с самим Александром, что мы хорошо знаем Египет и умеем им управлять и поэтому нет лучшего наместника для осуществления угодной Октавиану и выгодной для него политики. Я заверяла его в лояльности моего сына и напоминала, что в битве при Актии Цезарион участия не принимал.

«Хотя ты объявил мне войну и назвал меня своим врагом, мой сын непричастен к нашей ссоре и будет верно тебе служить, – убеждала я. – С ранних дней я обучала его искусству правления, и тебе не найти более подготовленного и знающего… – Тут моя рука дрогнула, ибо само это слово было мне ненавистно. – Слугу, готового блюсти твои интересы».

Увы, я обязана сказать это.

«Ныне он юн, как и ты в то время, когда пал Цезарь. И как Цезарь разглядел в тебе, юноше, задатки великого человека, так и тебе следует оценить по достоинству этого способного юношу. Не пристало карать его за мои деяния, ибо одно к другому не относится».

Там было еще много слов, и все в том же духе. Я ни разу не извинилась за свои действия, но всячески подчеркивала тот факт, что они мои и только мои. Мне ненавистно, когда люди отказываются от своих действий или утверждают, будто поступали не по своей воле, а по принуждению обстоятельств. Октавиан, насколько я знала, разделял такое отношение. Следовательно, никаких оправданий. Полагаю, мне удалось найти золотую середину между гордостью и подчинением.

– Спасибо вам, Хармиона и Ирас, – сказала я им. – Не будете ли вы так добры послать за Цезарионом?

Я хотела, чтобы он, прежде чем отбудет, увидел сокровища и прочел письмо. Он должен знать все.

Он не проявил интереса к содержимому сундука, но письмо прочел внимательно, после чего снова свернул его и вложил в цилиндрический футляр из слоновой кости.

– Ты уверена, что хочешь так поступить? Это не похоже на тебя.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сдаешься, причем окончательно.

– Ох, боюсь, это единственный способ избежать «окончательного», – вздохнула я. – Если он сам получит все, он уже не отдаст царство никому.

Цезарион нахмурился, наморщив лоб в своей пленительной манере.

– Ты и правда думаешь, что я получу регалии из его рук?

– Да, возможно, – заверила его я. – Все зависит от того, как он добьется своей цели – покорения Египта. Если задача окажется слишком трудной, он будет настроен дурно. – Я усмехнулась. – Правда, с другой стороны, это может заставить его остановиться и подумать, не мудрее ли сохранить на троне существующую династию. Здесь сыграют роль множество обстоятельств, но одно я знаю точно: ты должен быть готов покинуть Египет.

Цезарион собрался возразить, но я оборвала его:

– Ты обещал. А я в ответ обещала…

Пришлось строго напомнить ему о нашей договоренности.

– Да. Я обещал, но… ведь так скоро. Позднее. Не сейчас…

Я покачала головой:

– Нет, нужно все сделать быстро. Не забывай, сначала тебе придется подняться по Нилу до Копта, а это займет десять дней. Потом ты отправишься караваном через пустыню к Красному морю…

– Через пустыню в разгар лета? Ты шутишь?

– Мне не до шуток. Придется совершить переход, – это необходимо. Ты должен попасть в Беренику в начале июля, чтобы твой корабль успел отплыть в Индию в сезон дождей – единственное время, когда туда можно добраться морем. Там, в безопасности, ты будешь ждать, пока все не кончится. Если Октавиан утвердит тебя на троне, ты вернешься. Если нет… что ж, меня утешит и то, что ты находишься вне его досягаемости. Как бы он ни обошелся с нами, до тебя ему не дотянуться.

– Неужели ты всерьез думаешь, что я хоть на мгновение смогу почувствовать себя счастливым, если моя семья погибнет, а я выживу, чтобы превратиться в жалкого изгнанника?

Он выглядел оскорбленным.

– Ты не «жалкий изгнанник», а сын великого Юлия Цезаря и Клеопатры, царицы Египта. Одно это обеспечивает тебе высокое положение, как бы ни повернулась твоя судьба. Сейчас я уточняю детали соглашения с индийским правителем Бхарукаччой, который примет тебя с честью, как царя. Не такая уж жалкая судьба. Помни: Октавиан на шестнадцать лет старше тебя и отличается слабым здоровьем. Косточка, застрявшая в горле, подхваченное на сквозняке воспаление легких или крушение колесницы – все может измениться в мгновение ока. Кроме того, у него нет и, видимо, уже не будет сына: его брак с Ливией бесплоден, как Эгейская скала. Живи и жди. – Я потрепала его по щеке. – Говорят, Индия – это мир удивительных цветов и ароматов. Я всегда мечтала побывать там.

Сын сердито скрестил руки и упрямо проворчал:

– Не могу себе представить, чтобы меня заинтересовали какие-то цветы или ароматы.

– Говорят, они ошеломляют, – отозвалась я. – А если семнадцатилетний юноша не откликается на зов зрения и обоняния, он несчастное создание. Должна тебе сказать, что молодые вообще легче переносят горести: их чувства вступают в сговор, чтобы помочь в этом.

Я взяла его за руку:

– Ты не должен никогда забывать нас: меня, Антония, Александра, Селену и Филадельфа. Но если ты сможешь петь, наслаждаться изысканными яствами, восторгаться произведениями искусства, наша жизнь продолжится в тебе. Это все, о чем я прошу.