Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 148)

– А если, увидев тебя, он поддастся… твоим чарам и пожелает твоего расположения?

Я размышляла об этом. Это представлялось не слишком вероятным, ибо заклятые враги редко проникаются иными чувствами. С другой стороны, победители склонны рассматривать женщин, как обычную добычу, в ряду трофеев своей победы. Овладеть женщиной Антония означало бы окончательно и полностью восторжествовать над поверженным врагом – большего трудно пожелать.

Сама мысль об этом казалась отвратительной. Я не была уверена, что вынесу такое даже ради Египта, даже ради Цезариона. Яд куда предпочтительнее. Но вовсе не обязательно сейчас во всем признаваться. Даже нежелательно.

– Сначала мне придется как следует выпить, – промолвила я. – И может быть, ты не будешь столь щепетилен и дашь мне что-нибудь, способное стереть память, чтобы добавить в бокал с вином.

Я надеялась, что сейчас подойдет именно такой ответ. Пусть думает, будто я хочу жить, пока не даст мне яду.

– Ты не остановишься ни перед чем! – воскликнул он в невольном восхищении.

– Я в отчаянном положении. Не усугубляй его.

– Я не для того спасал твою жизнь, когда ты рожала близнецов, чтобы потом убить тебя собственными руками. – Он решительно покачал головой. – Яда ты у меня не получишь.

– Значит, ты более жесток, чем Октавиан!

Ладно, не одно, так другое. Может быть, мне еще удастся уговорить его, а пока попробую заручиться его поддержкой в ином.

– В таком случае, я хочу, чтобы ты пообещал мне выполнить другую мою просьбу.

– Прежде мне необходимо узнать, в чем она заключается, – заявил Олимпий, скрестив руки на груди.

– О, ничего ужасного. Ты должен забрать из Александрии два списка моих воспоминаний и поместить один в тайник в постаменте большой статуи Исиды в ее храме в Филах. А другой отвезешь в Мероэ, к кандаке.

– Мероэ! Ты хочешь, чтобы я отправился в такую даль? – возмущенно воскликнул он.

– Думаю, после прибытия Октавиана ты сам почувствуешь необходимость совершить путешествие. Ты обещаешь? Это все, чего я прошу.

– Все? Да ты знаешь, где это находится?

– Знаю. Я там была, если ты помнишь. Думаю, и тебе не помешает оставить Александрию на год или около того. А когда вернешься, Октавиана здесь уже не будет.

– А тебя? Где будешь ты? – спросил он подозрительно.

– Если ты не передумаешь, меня, скорее всего, заберут в Рим. Но давай не будем сбиваться на обсуждение других вопросов. Сначала закончим со свитками. Ты обещаешь?

Он вздохнул:

– Ну, наверное, да.

– Ты обещаешь? Даешь слово?

– Да.

– Хорошо. Я знаю, что тебе можно верить.

Время неумолимо текло своим чередом, ночи становились темнее, но мрак у меня на душе был непрогляднее, чем снаружи: сердце мое заполняли страх, ненависть и тревога. Я продолжала обучать Цезариона, показывала ему архивы, счетные книги, старалась привить знания, необходимые правителю: как отбирать чиновников, как разбирать письма по важности и по назначению, как награждать за хорошую службу и наказывать за дурную. Немало времени я проводила с Александром и Селеной, рассказывала им про Антония, чтобы они ощущали его присутствие. Я показывала его награды и вспоминала битвы, где он заслужил их. Вместе с близнецами приходил и Антилл, возможно, нуждавшийся в таких рассказах больше других. Он был одинок. Александрия оставалась для него чужой. Он вырос далеко отсюда, давно лишился родной матери, а из дома приемной его привезли сюда. Я сочувствовала ему и понимала: скоро и Цезарион окажется в том же положении. Ни отца, ни матери, ни мачехи.

«Антиллу все-таки легче, – промелькнула у меня мрачная мысль, – его хорошо знает Октавиан».

Его, по крайней мере, вернут к Октавии и будут обращаться с ним хорошо.

Что до младшего, пятилетнего Филадельфа, то с ним я просто играла, наслаждаясь его беззаботным смехом и отсутствием вопросов, отвечать на которые слишком больно.

Однажды Мардиан появился с особенно угрюмым видом, выдававшим суть полученного донесения.

– Ну, что там еще? – со вздохом спросила я.

Неприятности следовали одна за другой непрерывно, как волны, бьющиеся о волнолом. Хороших новостей не поступало вовсе, были только плохие и очень плохие. И мы ждали худшей из возможных – о том, что Антоний…

– Корабли, – простонал он, вручая мне письмо. – Малх.

Мне казалось, что меня уже ничем не проймешь, но как бы не так! Я прочла, что Малх приказал сжечь дотла мои корабли, значит огромный труд по перетаскиванию судов через песчаный перешеек в Красное море был проделан лишь для того, чтобы к ним поднесли факелы и превратили их в головешки.

– О боги! – воскликнула я. – Все мои враги подняли головы!

Малх затаил на меня злобу еще с тех пор, как я перехватила его права на добычу битума.

– Надо думать, Дидий… это он, – осторожно вставил Мардиан.

Квинт Дидий, наместник Сирии, месяц назад перешел к Октавиану с тремя легионами.

– Что Дидий, при чем тут он?

– Чтобы доказать верность новому хозяину, он спустил на тебя Малха. Малх не посмел бы действовать без его дозволения.

– Да, ты прав.

Итак, корабли пропали. Этот путь спасения отпадает. Я уже стала привыкать к нескончаемым препятствиям и потерям. Единственное, что мне оставалось, – не опускать руки и надеяться на чудо, которое повернет вспять надвигающийся прилив. Октавиан, в конце концов, смертен. Мало ли что может случиться: кораблекрушение, лихорадка, несчастный случай… На все это, конечно, воля богов, но опыт показывает: боги идут навстречу тем, кто, не щадя сил, добивается своего здесь, на земле. Лентяев и трусов не любят ни люди, ни боги.

Значит, я буду бороться. Одна.

Глава 45

В Александрии осталось единственное место, сулившее мне успокоение. Пустые покои Антония стали прибежищем страданий, детские комнаты, всегда наполненные жизнерадостным шумом, напоминали о той сложной задаче, что передо мной стояла, донесения Мардиана о процветании и благополучии Египта вызывали досаду, а с Олимпием мы теперь вели игру в кошки-мышки – я скрывала свои истинные намерения.

Поездки по городу невольно заставляли меня задумываться о том, готовы ли александрийцы – такие изменчивые, приверженные удовольствиям и, конечно же, поверхностные – оказать сопротивление захватчику. Выдержат ли они осаду? Сомнительно. Обстрел из баллист и катапульт? Вряд ли. Во всяком случае, они не станут класть головы за впавшего в немилость римского военачальника. А за меня? Кто знает. Когда меня проносили по улицам в носилках, все взоры обращались ко мне и темные глаза поблескивали. Они оценивали меня точно так же, как я – их.

Октавиан знал, как добиться своего. Он предложит условия капитуляции, обещая городу неприкосновенность. Я и сама отчасти испытывала благодарность при мысли о том, что моя славная столица сохранится и переживет меня.

Белая гробница Александра манила меня, как много лет назад. В блистающем мавзолее под сводчатым куполом все звуки приглушались, слепящий свет рассеивался, делался нежнее и мягче. Но если тогда, в детстве, мое воображение пленял блеск золота, меч и панцирь, то ныне в глаза бросалась прежде всего полная, ничем не нарушаемая неподвижность. Теперь я понимала, что нигде и никогда не могла постичь подлинное значение смерти, ее способность преображать движение в безжалостную неподвижность. Так было и здесь: великий Александр, самый неукротимый из людей, пребывал в нерушимом покое.

И это не дарило успокоение, а ужасало.

Я покинула гробницу с намерением больше сюда не приходить и уже на выходе заметила промелькнувшую ящерку. Она, как и поправлявший кладку рабочий или цокавший копытами по мостовой ослик, обладала той силой, какой навеки лишен бывший властелин мира.

Я вернулась к своим носилкам, носильщики подняли их и понесли, громко топая ногами. Это было движение, это была жизнь…

Меня несли к храму Исиды на восточном краю дворцового мыса, туда, где эхом отдавались звуки моря, как в морской раковине. В то единственное место, где я еще могла обрести покой. Из портика мне была видна аквамариновая гладь воды с белыми пенными кружевами, венчавшими гребни волн. Казалось, что ветер, плачу которого подражают чайки, взывает ко мне. Внутри в тени стояла белая стояла статуя Исиды, словно только что вырезанная из слоновой кости. Она притягивала к себе.

Там, у ног богини – моей единственной матери, другой я не знала, – я могла склонить голову и побыть собой, ни на что не претендуя, никем не притворяясь. Исида видела все насквозь, она все ведала, и я могла безгранично ей верить; именно этого нам так не хватает в наших земных спутниках.

О Исида! Мать моя! Я чувствую себе покинутым ребенком…

Давным-давно моя земная мать канула в обманчивую голубизну гавани, вверив меня попечению Исиды.

Я мала, очень мала. Я едва достаю до постамента статуи, но тянусь и прикасаюсь к ней. Горестно заламывая свои детские ручки, я подношу ей, внушающей трепет, венок из полевых цветов.

– Теперь она твоя мать, – говорит мне старая няня.

Но она так бела, так далека – я едва вижу ее лицо. Мне хочется вернуть лицо настоящей мамы, ее свежие щеки, красные губы, зеленоватые глаза. Я снова тяну руки, и перед моими глазами возникают руки матери, ее тонкие пальцы, беспомощно молотящие по воде и исчезающие.

– Я твоя, возьми и меня! – кричу я богине. – Я хочу к маме!