Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 138)

Палубы и трюмы завалили пропитанной смолой или политой маслом соломой, чтобы приносимые в жертву нашим ошибкам суда горели лучше. Потом люди с берега стали бросать на палубы зажженные факелы, и пламя занялось.

– О Антоний! – простонала я, держась за его руку. – Как мне больно!

Мне вспоминалось, как я приходила на верфи и смотрела на строящиеся корабли; как гордилась тем, с какой быстротой их готовят к спуску на воду. Мои дети! Если зрелище горящих судов способно причинить такую боль, что должна испытывать мать, когда опасность грозит ее детям?

– Это необходимо, – сказал Антоний.

– Они расплачиваются за наши просчеты, – промолвила я. – А мы, кажется, совершаем одну ошибку за другой.

– Война состоит из расчетов, в том числе и их строительство. Как раз это делает войну такой дорогой: наши догадки и предположения оплачены золотом, а сбываются далеко не всегда.

– Но каково видеть, когда золото сгорает?

– А ты подумай о том, сколько золота гибнет в кораблекрушениях. Когда пойдем на прорыв, нужно молить богов, чтобы удалось спасти и вывезти казну. Она будет под твоим присмотром, на твоем флагманском корабле – самом большом и сильном.

Огонь уже разгорелся вовсю, пламя перескакивало с корабля на корабль, образуя ослепительное ожерелье. Огненные языки удваивались, отражаясь в неподвижной воде. В воздухе близ гавани пахло всеми видами горящего дерева – от тонкого кедрового аромата до запаха старых сырых досок, похожего на грибной. Их несло в нашу сторону вместе со стелившимся над водой едким дымом. Он щипал глаза, но я не могла уйти, ибо считала себя обязанной присутствовать на похоронах моих кораблей.

– Пойдем, – сказал Антоний, обняв меня за плечи. – Не надо терзать себя.

Ошибки, просчеты, дезинформация… Мысли об этом душили меня сильнее, чем дым, я чувствовала это физически. О муки раскаяния! Существует ли что-то более беспощадное и лишающее мужества? Теперь я сомневалась во всем, что мы планировали.

Огонь обладал еще и голосом, причем очень похожим на голос раскаяния, угрызений совести – высокий, настойчивый, пробуждающий воспоминания. Он несся со стороны умирающих судов.

На разрушительную работу огня взирали не только мы: у меня не было сомнений, что с одной из окрестных возвышенностей Октавиан видит красное зарево на воде и вдыхает запах пепла.

Наши люди растерянно топтались и переговаривались. Потревожить нас никто не решался, но я вдруг заметила человека, стоявшего чуть в стороне и смотревшего не столько на корабли, сколько на нас двоих. Голову его покрывал капюшон, мешавший увидеть его лицо.

– Антоний, – спросила я, – ты не знаешь, кто это? Вон там.

Антоний вгляделся во мрак, словно намереваясь пронзить его взором, но потом покачал головой:

– В его облике есть что-то знакомое, но нет, не узнаю. – Он поднял руку. – Эй! Подойди сюда.

Некоторое время человек стоял неподвижно, затем двинулся навстречу, но так, будто не мы его окликнули, а он позвал нас. По приближении он отбросил капюшон.

– О, да ведь это… – Антоний замешкался, стараясь вспомнить имя.

– Ханефер, – подсказал незнакомец. – Путь из Рима не близок, мой господин.

Я сразу вспомнила египетского астролога, которого сама давным-давно отправила с Олимпием в Рим, поручив ему внедриться в дом Антония и шпионить.

Лучше бы он не выдавал меня, даже по прошествии столь долгого времени.

– Рада тебя видеть, – промолвила я со значением.

– И я тебя, – кивнул Ханефер и указал на корабли. – Печальное зрелище.

– Что ты здесь делаешь? – настойчиво спросил Антоний.

– Я долго читал твою судьбу, господин, а теперь пришел разделить ее.

– Ну, если так, она должна быть благоприятна, иначе с чего бы ты пустился в путь! – воскликнул Антоний, словно само появление этого человека являлось добрым знаком.

– Может быть, он просто верен тебе, – торопливо заметила я.

Мне не хотелось сейчас ничего слышать о судьбе и предзнаменованиях. Даже о добрых предзнаменованиях – тут слишком легко ошибиться. А ошибок, просчетов, неверно понятых фактов уже слишком много. Нет, обойдемся без предсказаний.

– Даже верные слуги не спешат в горящий дом, – говорил Антоний. – Или на борт горящего корабля.

– Возможно, он застрял здесь, в ловушке, как и все мы, – предположила я.

– Госпожа, – подал голос Ханефер, – порой будущее раскрывает себя, как гость на пиру. В такие моменты мы соприкасаемся с самим временем и не имеем возможности повернуть прочь от того, что нам открыто.

– Он говорил мне, что вблизи от Октавиана мой деймон, дух моей судьбы, омрачается его тенью, – припомнил Антоний. Я тоже это помнила из донесений Олимпия. – И ты был прав, старый друг. Стоило Октавиану высадиться в Греции… – Голос его прервался. – Но раньше, шесть лет подряд, все шло хорошо. И когда мы уберемся из этого злосчастного места…

Незавершенная фраза прозвучала как вопрос.

Ханефер, однако, молчал так долго, что Антоний спросил открыто:

– Мы ведь уйдем отсюда, не так ли?

Как это печально: он хотел, чтобы его убедили не в будущей победе, а в том, что можно спастись!

– Часть – да, уйдет, – медленно ответил Ханефер. – А часть останется здесь.

– То есть часть армии? Или часть флота?

– Звезды говорят «отчасти», – ответил астролог. – Более точных сведений нет.

– Часть – меня? – настаивал он. – Часть моего тела, моих войск? Ты должен распознать это.

– Речь идет о кораблях, – вмешалась я. – Мы сами сжигаем часть кораблей, и им отсюда уже не уйти. Кроме того, немало людей, солдат и гребцов, умерли от болезней. Они тоже останутся здесь навеки.

Я бросила на Ханефера сердитый взгляд. Глупый старик, что бы ни высмотрел он среди звезд, лучше держать это при себе! Сейчас уже поздно что-то менять, а значит, от его предсказаний никакого толку, кроме лишнего беспокойства.

– Нет, госпожа, – настаивал астролог. – Речь не об этих кораблях. Они уже горят и принадлежат не будущему, а прошлому. Это…

Неожиданно на меня снизошло великое понимание: наверное, боги дразнят нас, приоткрывая завесу тайны и увлекая навстречу року. А когда мы приходим к печальному концу, они смеются. Мы их забавляем. И если мы терпим неудачу, следуя собственным представлениям, этим можно гордиться: во всяком случае, мы не были игрушками ни в чьих руках. Несмотря на пресловутые ошибки, просчеты, дезинформацию, здесь есть природная человеческая отвага, и она сходит на нет, когда люди начинают ждать неких потусторонних указаний. Нет уж, мы победим или проиграем, но это будет наша победа и наше поражение!

– Довольно. Мы не станем тебя слушать! – заявила я астрологу, взяла Антония за руку и повлекла прочь. – Пойдем. Пойдем в наш шатер.

В шатре стояла удручающая духота и не было спасения от мух – казалось, их число удваивается каждую ночь. Гадкие черные твари изводили нас, заставляя спать под сетками, и даже при этом будили, налетая на ткань, словно маленькие стрелы.

Зарево горящих кораблей окрашивало стены шатра багрянцем, а мечущиеся на его фоне черные тени наводили на мысль о царстве Гадеса.

– Мне вспомнился один храм, мимо которого мы проходили в Парфии, – сонно пробормотал Антоний. – У них есть особый бог, повелевающий легионами мух… забыл, как его зовут. Он злой, по его приказу тучи насекомых устремляются в атаку…

– Должно быть, ты разгневал его, – сказала я. – Он, наверное, преследовал тебя всю дорогу из Парфии. Тебя и твоих людей.

Я говорила в шутку, но что, если это правда? С нами было немало ветеранов парфянского похода; не их ли преследовали насекомые? Правда, я в Парфии не была, но тоже чувствовала себя больной и загнанной. Здешняя земля заключала в себе какое-то противоестественное зло.

– Ты разрушил храм? – спросила я.

– Я… помню только, что рассматривал резьбу. Пожалуй, да… На обратном пути. В нем засели лучники, которые по нам стреляли.

Значит, они разрушили храм повелителя мух? Я предпочла бы другой ответ.

– Как же его звали? Попытайся вспомнить. Мы попробуем умилостивить его, пообещаем воздвигнуть ему храм в Александрии.

– Нет, не помню, – махнул рукой Антоний. – Мне и в голову не приходило, что это имеет значение. – Он приподнялся на локте. – Я и сейчас так не думаю. У тебя просто воображение разыгралось. Летом в военных лагерях всегда полно мух, и никакой бог… – Он неожиданно рассмеялся. – А ведь вспомнил, надо же! Асмодей – вот как его зовут.

Асмодей. Да, я слышала об этом далеком восточном боге, таком же злобном, как Ма или Кали. Ну что ж, если наступит улучшение… после того, как мы спасемся.

Антоний отвернулся, и по его дыханию я поняла, что он спит. А вот ко мне сон не шел: я лежала, изнывая от жары, и меня донимали атакующие полог насекомые.

Я чувствовала, что, пока Антоний спит, наверху схватились между собой боги. Хорошо бы Цезарь явился, разогнал их и дал нам накануне сражения какой-то знак, как было при Филиппах. Однако я чувствовала, что он покинул меня, словно потерял всякий интерес к земным делам. Возможно, теперь Цезарь стал настоящим богом, утратил все черты смертного, все прежние привязанности.

А смертный Антоний крепко спал.

Рано утром к нам в шатер явился Канидий и объявил:

– Деллий перебежал к Октавиану.

Еще не очнувшийся от сна Антоний потряс головой. Его глаза были пустыми.

– Стало быть, сбежал.

Это все, что он смог сказать. Потом он глубоко вздохнул, словно взваливал на спину еще один тяжелый мешок, и добавил: