Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 134)
– Как бы то ни было, ты должен сказать несколько слов солдатам. Они нуждаются в этом, они надеются на тебя.
– И что я скажу в оправдание их надежд? Что Аминта, лучший наш кавалерийский командир, ускакал к Октавиану вместе со своей конницей? А он так и поступил – Аминта, который возвысился и стал тем, кем он стал, благодаря мне!
Теперь его гнев отступил на второй план, обнажая боль.
– Наверное, я не способен больше командовать, потому что разучился разбираться в людях. Я верил Артавазду, я верил Аминте!
– Когда человек задумал обман, не так-то легко заглянуть ему в душу.
Я вспомнила, как Аминта выхватывал кинжал, изображая страстное желание убить Октавиана. Мне очень хотелось успокоить Антония, но в его словах, увы, была правда. Ему потребовалось очень много времени, чтобы раскусить Октавиана, и это произошло только после того, как Октавиан сам сбросил маску. А потом история с Планком и Титием!..
Он наконец поднял голову и посмотрел на меня, но выражение его глаз мне не понравилось.
– Они говорят, что я глуп, потому что доверяю
Сначала он унизил меня, заставил при всех упрашивать открыть мне дверь, а теперь еще и это! Конечно, он вне себя от ярости и боли, но, если он хотя бы на миг способен думать обо мне вот так, он оскорбляет меня.
Да, сгоряча можно сболтнуть что угодно, а потом извиниться – дело обычное. Беда в том, что сказанное слово остается навсегда, назад его извинениями не вернешь. И не забудешь, хотя ради сохранения мира можно притвориться, будто все забыто. Как ни странно, произнесенные вслух слова оказывают влияние очень долго, а высеченные в камне стираются, несмотря на любые старания их сохранить. То, от чего нужно избавиться, упорно цепляется за существование и засоряет память, а важное и нужное уходит в небытие…
– Очень жаль, что приходится слышать от тебя такое, – ответила я. – Мне кажется, что я потеряла больше, чем приобрела, когда связалась с тобой.
Вообще-то, стоило бы придержать язык, но меня понесло.
– Я потратила огромные средства и поставила под удар свою страну…
– Опять «твоя страна»! Вечно «твоя страна»! Ты способна думать о чем-то другом?
Толпа снаружи возбужденно гудела. Антонию следовало поскорее выйти и обратиться к людям.
– Я царица. И делаю то, что подобает царице.
На сей раз он вскочил и схватил меня за плечи, больно впившись в них пальцами:
– А я думал, ты моя жена и считаешь это звание выше всех прочих!
– Так вот почему ты открыл дверь жене, а не царице? Но зачем тебе нужно сравнивать одну с другой? Ведь я – и жена и царица! – Мне никак не удавалось высвободить плечи из его стальной хватки. – Ты ведь тоже и император и муж. Иногда на первый план выступает одно, иногда – другое.
– О да. – Антоний по-прежнему больно сжимал мои плечи. – Просто… просто для наземных операций это поражение имеет решающее значение. И я… – Он выглядел так, словно готов был расплакаться. – Я не знаю, что теперь делать. Не знаю, каков следующий шаг.
– Для солдат сейчас не так уж важно, каков будет следующий шаг. Для них важно увидеть своего предводителя и понять, что они по-прежнему могут полагаться на него. Пойми, Антоний: если солдаты перестанут в тебя верить, битва проиграна заранее!
– Битва? Какая битва? Тут не будет никакой битвы.
– Сейчас ты не можешь утверждать это. Успокойся. Отдохни, подумай. Но сначала, во имя Геракла, выйди и поговори с ними!
– Ладно, – буркнул он и отпустил наконец мои многострадальные плечи.
Словно почерпнув невесть откуда силу духа, Антоний вышел и обратился к солдатам. Я слышала его голос – громкий и уверенный, прохладный и освежающий, как горный поток, – и думала, что еще не все потеряно.
В ту ночь им овладело отчаяние. Он пригласил Соссия и Агенобарба зайти к нам после ужина и обсудить состояние флота. Теперь, после провала наземной операции, флот имел особое значение. В результате неудачной попытки прорыва мы потеряли несколько кораблей, а несчастный Таркондимот из Верхней Киликии погиб.
– Сам видишь, – сказала я, – не все подвластные цари предают тебя. Таркондимот отдал жизнь, причем вдали от своего дома.
И впрямь, по грустной иронии судьбы страна этого царя, погибшего в морском сражении, не имела даже выхода к морю. Я очень сожалела о том, что сравнивала его со змеей, пусть и мысленно.
Антоний покачал головой:
– Бедняга.
– Если мы сейчас отступим, получится, что его смерть напрасна, – наседала я, не позволяя Антонию поддаться отчаянию.
– Значит, для искупления его смерти потребуются новые жертвы?.. Ну, где же они? – Он нетерпеливо ждал приглашенных командиров. – Уже поздно. А я устал.
Он потянулся за чашей вина.
Шли бесконечные минуты, и Антоний уже осушил вторую чашу, когда появился Соссий с выражением крайней озабоченности на обычно невозмутимом лице.
– Я постараюсь не задерживать тебя допоздна, – сказал ему Антоний. – Вот только придет Агенобарб, и…
– Агенобарб не придет, – мрачно обронил Соссий. – Он ушел.
– К Октавиану?
Антоний даже не удивился, и эта безнадежность напугала меня больше, чем дезертирство Агенобарба.
– Хотя бы записку он передал?
Он говорил так, словно Агенобарб не смог прийти на званый обед.
– Да, император. Вот.
Дрожащей рукой Соссий протянул ему свиток. Антоний сломал печать, пробежал глазами текст и хмыкнул:
– Как настоящий моряк, он отплыл до полного отлива. Читайте.
Антоний бросил письмо на стол.
Я дала возможность прочитать Соссию, потом взяла сама. Агенобарб отплыл на лодке один, как только стемнело. Это письмо показалось мне странным: записка частного характера, никакой политики.
– Кашель его сильно одолевал? – спросила я.
– Ну… – Соссий задумался. – Пожалуй, да. Вчера вечером он очень мучился, а за обедом из-за этого почти не ел.
Может быть, он уполз умирать? И решил, примирившись перед смертью с Октавианом, упрочить положение своих наследников в Риме. Возможно…
– Вещи остались в его каюте? – неожиданно спросил Антоний.
– Да, все, – ответил Соссий. – Даже его любимый сундук с бронзовой обивкой. Так поступают только умирающие.
– Я отошлю их к нему, – заявил Антоний.
– Император! – возразил Соссий. – Должен же человек хоть чем-то заплатить за предательство!
Антоний пожал плечами:
– Может, и должен, но ведь не любимым сундуком. – Он плеснул себе еще вина. – Соссий, если хочешь отправиться за ним, уходи прямо сейчас.
– Император… – Соссий выглядел потрясенным.
– Впредь каждого, кто попытается дезертировать, будут казнить в назидание прочим. Болезнь приобретает угрожающие масштабы, и, чтобы остановить ее, придется прибегнуть к кровопусканию. – Он поднял чашу. – Но тебя, друг, я отпускаю свободно.
– Император!
– Хорошо, как хочешь. Но это была последняя возможность.
Антоний отпил огромный глоток.
Вино… о боги, что творится? Не хватает нам повторения Пергамской истории.
Я смотрела на него с опаской.
Но Антоний, как ни странно, выглядел абсолютно трезвым, словно сегодняшние потрясения сделали его невосприимчивым к вину.
– Полагаю, теперь нам придется снова обратить внимание на корабли, – перешел к делу Антоний. – В каком они состоянии?
Соссий представил краткий отчет. По его словам, годных к плаванию кораблей у нас оставалось больше, чем гребцов. К тому же люди пребывали в плачевном состоянии – как физическом, так и духовном. Телесно они истощились из-за скудной пищи (мы имели только то продовольствие, что нам доставляли на ослах по горным тропам), а на моральном состоянии пагубно сказывались бездействие, болезни и неудачная попытка вырваться из залива.
– Это смертельно опасная комбинация, император, – подытожил Соссий.