Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 121)

– Интересно, – спросила я Антония как-то в полночь, когда мы лежали друг у друга в объятиях, – что бы мы делали друг без друга?

Моя голова покоилась у него на груди, и я впитывала его тепло, прислушиваясь к едва слышному биению сердца.

– Ты была бы великой вдовствующей царицей Египта, а я – соратником Октавиана, порой сожалеющим об уходе Цезаря, но осознающим, что прошлое ушло безвозвратно. Никому не дано повторить себя, прожить жизнь дважды. То была бы совсем другая жизнь, хотя, безусловно, достойная.

– Но чего-то лишенная.

Он поцеловал меня в макушку.

– О да. Очень многого лишенная. Даже странно, как столь достойной жизни может так остро чего-то недоставать.

– Но мы вместе, и сейчас… мы пытаемся создать новый мир. Как ты думаешь, Цезарь одобрил бы нас?

Антоний задумался, да так надолго, что я почти решила, что он уснул. Однако он ответил:

– Цезарь привязан к своему времени, а теперь настало другое. Время ушло вперед, оставив его позади.

Как ранили эти слова. Как больно слышать, что Цезарь не вечен, что он пленник прошлого.

– Думаю, – продолжил Антоний, – он сказал бы нам так: «Добивайтесь исполнения своей мечты, но будьте внимательны к деталям: без них мечта никогда не воплотится в жизнь». Точно так же, как я, – он прижал меня к себе, – не смог бы заниматься с тобой любовью без тела, а солдаты не могут маршировать без сапог. Необходимо помнить о сапогах, о мелочах, о деталях.

– Да, сапоги…

Он навалился на меня всем телом, и я поняла, что ему уже не до сна. Мне, впрочем, тоже.

– Не могу отделаться от чувства вины, – сказала я. – Слишком хорошо я провожу время. Мне бы мучиться и терзаться ожиданием, а я вовсю наслаждаюсь. Мне подарили время, способность мыслить, возможность быть с тобой.

Я пробежала рукой по его волосам, густым, упругим и шелковистым.

Он распахнул мое ночное одеяние и стал целовать мою шею, плечи, верхнюю часть груди.

– Тогда хватит разговоров – будем наслаждаться этими дарами.

Да, боги даровали нам передышку, островок блаженства, вырванный из времени. Прошел январь, за ним половина февраля. Несмотря на штормовой сезон, новости из Рима, хоть и с задержкой, до нас добирались. Октавиан продолжал собирать силы, не прекращая упорной борьбы за умы и сердца римлян.

Как уже упоминалось, в Риме у нас оставались сторонники: древний аристократический род Антония и его заслуги на поприще служения отечеству не были забыты. Кроме того, мои деньги помогали напомнить гражданам о существовании другой власти, помимо власти Октавиана и его приспешников. Однако для Октавиана это тоже не было тайной, и он понимал, что перед тем, как покидать столицу, необходимо проделать огромную работу.

В один ветреный февральский день Авл Косс прибыл к нам на корабле со списками последних речей Октавиана. Протокол требовал, чтобы мы приняли его с должной учтивостью, что и было сделано, хотя само его прибытие разрушило чары нашего уединения, явилось напоминанием о существовании злобного враждебного мира.

Его встретили с искренним радушием. Мы не хотели, чтобы этот человек чувствовал себя неуютно, ибо он являлся старым другом матери Антония, а от шумной борьбы политических партий в Риме держался в стороне.

– Я слишком стар, чтобы кто-то втягивал меня в свои игры, и для меня это благословение, – признался долговязый старик. – К тому же я до сих пор оплакиваю твою мать.

– Я тоже, – отозвался Антоний.

Его мать умерла, когда он находился в Парфии, и хотя бы избежала печальной необходимости узнать (ибо от нее Антоний ничего не стал бы скрывать) горькую правду о результатах похода.

Сейчас из семьи Антония в живых не осталось никого. Его отец, двое братьев и мать умерли. Так же обстояло дело и со мной. У нас не было никого, кроме друг друга.

– Должен сообщить тебе, – сказал Косс, – что речи и действия Октавиана хорошо приняты. Вот, смотри.

Он протянул свиток с текстом речи, произнесенной Октавианом на ступенях сената.

Антоний принял его, медленно прочитал, и его улыбка истаяла. Не произнеся ни слова, он передал свиток мне, а сам встал, положил руку на плечо Косса и увлек его в сторону крытого портика, где мы показывали гостям произведения искусства.

Я прочитала речь. Да, Октавиан отворил все шлюзы. Кажется, не осталось ни одного оскорбления, которое он бы не использовал. После обзора римской военной мощи он обрушивался на меня.

Немыслимо и недопустимо, чтобы нас, римлян, властителей величайшей и лучшей части мира, попирала пята египетской блудницы: это посрамление чести наших отцов, равно как и нас самих. Можем ли мы и впредь смиренно сносить поношения со стороны ее гнусных приспешников, каковые (александрийцы или египтяне – кто знает, каково истинное имя тех, кто лишен чести?) являются рабами женщины? Они даже не мужчины. Кто не вознегодует при виде того, что доблестные солдаты Рима вынуждены служить телохранителями чужеземной царицы? Кто не разразится стенаниями, услышав, что воители и сенаторы Рима лебезят перед ней как евнухи? Кто не зальется слезами, услышав, а тем более увидев воочию, что сам Антоний, великий муж, дважды консул, многократный император, даже сей некогда благородный муж, презрев образ жизни славных предков, опустился до слепого следования иноземным варварским обычаям, чуждым нашим традициям, враждебным богам наших отцов? Не горько ли слышать, что он поклоняется этой колдунье и шлюхе, как будто она является Исидой или Селеной? Он дошел до того, что не только назвал ее детей Гелиосом и Селеной, но и сам, обезумев, присвоил себе титулы Осириса и Диониса, после чего принялся самовольно раздавать острова и части континентов, как будто он является безраздельным владыкой моря и суши.

На мгновение я прикрыла глаза и постаралась взглянуть на это с точки зрения римлян. Только Антоний, представ перед ними лично, может опровергнуть эти измышления.

Но кампания злобной клеветы, затеянная Октавианом, делала такое появление невозможным, на что он и рассчитывал. Ибо ничто этот человек не совершал импульсивно: самые яростные нападки очень хорошо продуманы, чтобы служить его вредоносным планам.

Я заставила себя читать дальше. Мне следовало знать все.

Ведь я сам доверял Антонию настолько, что позволил ему разделить со мной власть, дал ему в жены свою сестру и поручил командование легионами.

Надо же – оказывается, все это дары Октавиана. Он «позволил» и «поручил»!

Моя любовь и приверженность к этому человеку были таковы, что я терпеливо сносил его незаслуженные оскорбления. Я не поднял против него оружия, когда он пренебрег моей сестрой, когда он забросил рожденных от него детей, когда он предпочел ей египтянку и стал раздавать прижитым в сожительстве с этой египтянкой детям царские титулы и земли, принадлежащие римскому народу. Я полагал, что неверно относиться к Антонию так же, как к Клеопатре. Ее я обвиняю, исходя из ее иностранного происхождения и всего враждебного образа действий; однако его, римского гражданина, надлежит оправдать, считая не преступником, а жертвой, подлежащей не наказанию, но вразумлению.

От негодования меня бросило в краску: выходит, меня можно считать виновной только потому, что я иностранка! Антоний же, будучи римлянином, даже не подлежит обвинению.

Увы. До сих пор все мои братские увещевания отвергались им с горделивым презрением. Не встречая доброжелательности с его стороны, я тем не менее склонен отнестись к нему с состраданием, как к заблудшему брату.

И пусть никто из вас не страшится, если он развяжет войну, ибо его не следовало опасаться и прежде. Вы, разгромившие его при Мутине, знаете это слишком хорошо.

Это Антония-то не следовало опасаться – подобная наглость заставила меня содрогнуться! Неужели этому могут поверить? Неужели никто в Риме больше не помнит про Галлию, про Фарсалу, про Филиппы? Впрочем, память человеческая легковесна, и из нее выветриваются даже великие деяния.

И даже если ему довелось совершить нечто полезное, ведя боевые действия совместно с нами…

Совместно с тобой? Это когда ты, сказавшись больным, валялся в шатре?

Вы можете быть уверены в том, что ныне он растерял имевшиеся у него скромные способности, предаваясь излишествам и восточному разврату, каковые неминуемо сказываются на физических и умственных возможностях, не щадя даже более стойких мужей. Свидетельством упадка служит то, что за долгое время своего пребывания на Востоке он совершил лишь один поход, закончившийся бесславным отступлением от Фарсалы, в ходе которого римская армия понесла огромные, неоправданные потери.

Отсюда видно, что всякий из нас, предающийся смехотворным восточным пляскам и сладострастной похоти, сам приговаривает себя к лишению чести. Ибо теперь, когда пришло время взяться за оружие, что может устрашить в муже, погрязшем в чужеземных пороках? Физическая мощь? Он растратил ее, уподобившись женщине! Сила ума? Но он потерял ее, предаваясь противоестественной похоти! Скажем правду: если возле него и остаются люди, пользующиеся его нечистыми богатствами, не подвергая себя риску, то станут ли они сражаться против нас, своих соотечественников, за то, что вовсе им не принадлежит?

Какая мерзость! Я была так возмущена, что с трудом заставила себя читать дальше.

С чего бы нам его страшиться? Из-за количества толпящихся вокруг него людей? Но доблесть армии не в числе! Из-за того, что под его знаменами собрались представители разных народов? Да, и большинство из них годятся разве что в носильщики, ибо привыкли к тяжести ярма, а не оружия. Из-за его флота? Но его моряки умеют лишь грести и не имеют никакого опыта морской войны. Я, со своей стороны, испытываю стыд из-за необходимости вступить в соперничество с подобными созданиями: победа над ними не способна принести славы. Тогда как поражение, понесенное от них, покрыло бы нас неслыханным несмываемым позором. Против кого нам в действительности предстоит сражаться? Я вам отвечу! Кто они, военачальники Антония? Это Мардиан, евнух, это Ирас, что причесывает Клеопатру, и Хармиона, ведающая гардеробом царицы. Вот они – ваши истинные противники! Вот как низко пал некогда благородный Антоний!