Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 109)
Неожиданно я прочувствовала то, чего так опасались в Риме, – силу Востока. Там боялись не современных армий, но древних первобытных богов и стоявших за ними людей – тайных сил, которые еще только предстояло по-настоящему укротить. Артемида с нечеловеческим телом, ее жрецы-кастраты, ее корни, терявшиеся в глубине веков, ее плодородное, но мрачное и требовательное могущество – все это внушало страх.
– Мне она не нравится, – прошептала я Антонию.
Вид ее наводил на мысли о тайных ритуалах, о пролитии крови, о дочерях, подвергшихся насилию, об оскопленных сыновьях – и все это ради того, чтобы удовлетворить ее. Она была ненасытна, как земля, ибо земля никогда не насытится нашими телами. Даже когда она питает и поддерживает нас, ей ведомо, что в итоге она все поглотит. Эта богиня – суровая пожирательница тел и душ.
– Смотри, чтобы она тебя не услышала, – пошутил Антоний.
Незрячие глаза богини, казалось, были устремлены в нашем направлении.
Мы повернулись и ушли, а она осталась на своем пьедестале, в напряженном внимании.
Снаружи, на платформе храма, я остановилась, чтобы внимательно рассмотреть фигуры, высеченные у основания колонн. Меж колонн шелестел легкий ветерок, ровная зеркальная гладь моря отражала послеполуденное солнце.
Антоний нетерпеливо переминался с ноги на ногу, скрестив руки и барабаня пальцами. Когда рядом человек, которому не терпится уйти, трудно погрузиться в созерцание произведений искусства. Со вздохом я отвернулась от колонн, решив прийти сюда в другой день, в одиночестве. Но досадная неудача не прошла даром, и когда Антоний заговорил со мной, я вступила в спор.
– Всего этого, – сказал он, обводя жестом парящие колонны, белые как молоко, – они не понимают.
О ком он говорит? И зачем говорит, вместо того чтобы предоставить мне возможность полюбоваться резьбой?
– Кто? Не понимает чего? – спросила я, надеясь на короткий ответ.
Но он начал распространяться о своих разногласиях с сенатом и о том, как побудить сенаторов понять – и одобрить – его действия на Востоке.
– Здесь все по-другому, – продолжал он. – Эти древние царства не хотят становиться современными, покончив со своими царями. Если Рим не желает иметь царя, это еще не означает, что другие должны следовать их примеру.
Ну, и что с того?
– Да, верно, – согласилась я.
– Римляне не признают территориальных даров, которые я сделал в Александрии, – пояснил он.
Так вот, значит, в чем дело! Но я не успела ничего ответить, как он продолжил:
– Но их нужно заставить понять, а потом признать и одобрить. Я объявлю это в письме, которое новые консулы прочтут сенату при вступлении в должность. Хвала богам, что эти два консула мои сторонники – флотоводцы Соссий и Агенобарб. Я обращусь к сенату через них! Они встанут на мою сторону, поддержат меня против Октавиана!
Почему он так упрям и слеп? Я любовно посмотрела на резьбу, безуспешно пытаясь сосредоточиться на древней красоте.
– Будь проклят сенат! – вырвалось у меня слишком громко.
Головы находившихся на платформе людей стали поворачиваться, некоторые заинтересованно прислушивались, ожидая, что за этим последует. Антоний вскинулся.
– Я… – Он подыскивал слова. – Сенат…
– Сенат утратил какой-либо моральный авторитет, когда его члены позволили заговорщикам у них на глазах убить Цезаря, – перебила его я. – Но теперь даже те сенаторы в большинстве своем ушли, а их места заняли мелкие эгоистичные людишки, способные лишь заискивать перед сильными, ища себе выгоды. Забудь о них! Даже если они поддержат тебя, это ничего не значит!
– По закону Римом управляет сенат, – возразил Антоний. – Трудно ожидать, чтобы ты поняла…
– Это ты ничего не понимаешь, – парировала я. – Ты не видишь, что в Риме произошли перемены, и они необратимы. Власть сената урезана, как мужское достоинство этих жрецов.
Я указала на проходившего мимо кастрата, в ответ наградившего меня угрюмым взглядом.
– Это единственный оставшийся авторитет, – не унимался Антоний.
– Это единственное подобие, видимость авторитета. Всего лишь тень былой власти. Сенат умер вместе с Цезарем. И не заслужил даже официальных похорон.
Антоний сердито зашагал вниз с храмовой платформы. Ну конечно, когда что-то не нравится, а возразить нечего, лучше всего прервать разговор. Но не так демонстративно – мы ведь на территории храма, тут полно народу…
– Люди смотрят, – сказала я. – Веди себя прилично!
Неужели он не подумал о нашей репутации!
– Мне все равно! – бросил на ходу Антоний.
– Ты должен сохранять приличия! – настаивала я. – Ты не подросток, что слоняется по улицам Рима, а человек, желающий править миром…
Он обернулся ко мне:
– Это ты хочешь, чтобы я правил миром!
Теперь на нас глазели и присушивались к нашему разговору чуть ли не все, кто был неподалеку. От греха подальше я умолкла и ускорила шаг. Завершить спор можно потом, когда мы останемся наедине.
Но когда ночью мы остались наедине в нашем просторном доме, столь любезно предоставленном одним из городских советников, Антоний словно забыл об этой размолвке. Он был в хорошем расположении духа, налегал на вино и еду, слишком много смеялся. Я же никак не могла расслабиться, напряженно ожидая, когда мы возобновим спор – или разговор.
Пол трапезной покрывала удивительно живая мозаика, изображавшая остатки пира: обглоданные кости, кожуру от фруктов, пустые устричные раковины. Это было модно в то время, и я оценила мастерство художника в изображении еды. Правда, мне показалось, что в данном случае искусство растрачено впустую – зачем изображать объедки? Зато Антонию такие картинки нравились тем сильнее, чем больше он пил.
– А что, трудно заметить разницу, – возгласил он, бросив на пол арбузную корку. Она упала рядом с мозаичной. – Посмотри!
Сам он изучал свое «произведение» весьма пристально.
– Даже близнецы уже переросли такое поведение, – сказала я более резко, чем собиралась. – Ты как Филадельф.
Антоний наклонил голову вбок.
– А говорят, что именно дети обладают истинной незамутненной мудростью. Скольким взрослым хотелось бы почувствовать себя детьми, поиграть в детские игры?
– Чтобы играть, нужно быть или настоящим ребенком, или властелином мира. Обычные взрослые такой роскоши лишены.
– А… снова история про правителя мира. Я чувствовал, что она всплывет. – Он оперся на локти и выдавил улыбку. – Что ж, я готов. Расскажи мне о моей высокой судьбе.
С этими словами Антоний снова взял чашу, заглянул в нее, словно ожидая увидеть что-то новое, долил вина и тут же его выпил.
– Антоний, ты слишком много пьешь.
Ну вот, я сказала это.
Он приложил руку к сердцу:
– Ты ранишь меня прямо сюда.
– Я говорю правду. Это не… это вредно для тебя.
Я хотела сказать, что, когда он был моложе, вино так на него не действовало, но теперь…
Я ожидала его возражений, но он не стал спорить.
– Знаю, – ответил он, что не помешало ему снова наполнить чашу. – Но мне нравится, как вино освобождает мои мысли… позволяет им блуждать где угодно… и порой в этих блужданиях они набредают на мудрое или новое, необычное решение.
Он осушил чашу до дна и добавил:
– А иногда вино помогает заснуть. Но теперь, – Антоний протянул чашу, – прощай, верный друг, раз того хочет Клеопатра!
Он с шутливой торжественностью поставил чашу на стол.
– И подумать только: мы сейчас в краю, где производят лучшие в мире вина. Тут тебе и сладкий, нежный нектар Лесбоса, и волшебный виноград Хиоса… Дальше можно не перечислять.
– Зачем впадать в крайности? – спросила я. – Тебе не обязательно совсем лишать себя вина. Просто надо пить в меру.
Тут он заговорил совершенно серьезно:
– Есть люди, которым умеренность противопоказана: они должны или отдаваться чему-то полностью, или отказываться напрочь. – Антоний встал. Он не шатался, говорил связно, и речь его звучала логично. – Не будь я из их числа, я бы не оказался сейчас здесь, с тобой. Я бы поиграл с тобой, получил удовольствие от приятно проведенного времени, но никогда не связал бы себя обетами. И Рим не имел бы ко мне претензий, поскольку там никто не возражает, чтобы ты была моей любовницей. Ты ужасаешь их лишь в качестве моей жены. А я плюю на их условия.
– Но если так, почему для тебя важно их признание? Если ты сам не одобряешь
– Я не знаю, – ответил он. – В Риме больше всего почитают матерей. К добру или к худу, но Рим – моя родина, моя мать.
Тут я тоже поднялась из-за стола, и он обнял меня, тесно прижав к себе. Я прильнула к нему, желая хоть как-то облегчить его боль. Да, он вынужден огорчать свою мать, свою родину – Roma. По крайней мере, ту родину, какой она является сейчас. Правда, матери больше других радуются деяниям непутевых сыновей, если те добились успеха.
– Ты недооцениваешь материнскую любовь, – проговорила я. – Она никогда не покинет тебя. Рим встретит тебя с распростертыми объятиями. Рим – это не сенат и не Октавиан. Ты такой же римлянин, как и они. Когда ты возьмешь верх и с победой вернешься на холмы Рима…