Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 102)

– А это для твоего сердца. Или для твоих глаз.

Он вручил его мне, как ребенок, преподносящий увядший букет полевых цветов.

Это был рисунок, изображавший Геракла, – превосходно исполненный, основанный на знаменитой статуе Мирона.

– Я знаю, как ты любишь скульптуру, запечатлевающую человеческие тела в бронзе или камне, навеки сохраняя их совершенство. Вот этому изображению более четырехсот лет – но смотри, мускулы Геракла не увяли, живот не обвис, ноги не ослабели!

Да, только искусство способно сохранить молодость и силы. Может быть, поэтому мы так его и ценим. Я уже старше, чем статуя Венеры в Риме: она осталась молодой, я постарела. Какие чувства испытала бы я, увидев ее сейчас?

– Спасибо тебе, – сказала я, чувствуя глубочайшую благодарность. Как приятно, когда о тебе так заботятся, стараясь предугадать и исполнить твои заветные желания!

– Геракл прибудет через сорок дней.

Я воззрилась на рисунок:

– Но… значит… это не сам подарок.

Антоний рассмеялся.

– Конечно нет. Подарок – статуя.

– Что? Но она же находится в храме Геры на Самосе!

Он пожал плечами:

– А на Самос распространяется моя юрисдикция. Я уже распорядился, чтобы изваяние переместили.

Он ограбил храм, лишив его знаменитой статуи!

– Сейчас ее упаковывают и…

Я бросилась ему на шею, чуть не сбив с ног.

– Ты сумасшедший! – воскликнула я. Геракл работы Мирона будет доставлен сюда! – О сумасшедший!

Я обхватила его голову, притянула к себе и стала осыпать поцелуями, а потом обняла его могучие широкие плечи. Ничуть не хуже, чем у Геракла.

Он сжал меня в объятиях с силой, выдававшей рвущееся наружу страстное желание. Нам все время приходилось сдерживать проявления чувств, потому что мы постоянно были на людях, на виду если не у посторонних, то у детей, и редко оставались наедине. С самого его возвращения из Армении у нас каждый день находились какие-нибудь публичные дела.

– А сейчас, моя царица, – сказала он, – давай сделаем друг другу лучший подарок. Он требует уединения и свободного времени.

Пустота удаленной комнаты вдруг показалась мне необычайно возбуждающей. Мы здесь одни. Никто не войдет, не объявит о прибытии послов или просителей. Ни Ирас, ни Хармиона, ни Мардиан. Даже Эроса и того не было видно.

– Идем.

Он повел меня в спальню, которая отличалась все той же простотой, под стать вкусам Катона. Мы остановились посередине комнаты, целовались и ласкали друг друга. Я наслаждалась ощущением тела Антония – в нем меня восхищало и возбуждало все без исключения, ничего не хотелось бы изменить. Мрамор бессмертен, зато недолговечная плоть обладает теплом.

Вкус его губ не сравнился бы ни с одним из яств на пиру – истинное лакомство, и я наслаждалась им. В отличие от еды, которая насыщает и приедается, это лакомство чем больше я его вкушала, тем сильнее разжигало аппетит.

Я чувствовала, что должна обладать им, всей его мужественной красотой и силой. Но как? Легко обладаешь статуей или свитком, но человек – совсем другое дело. В высший момент страсти возникает ощущение полноты обладания, но оно обманчиво. Мы, только что составлявшие единое целое, разъединяемся и снова испытываем желание.

Кровать была жесткая, как походная койка в обычной солдатской палатке, – может быть, для того, чтобы Антоний не забывал, что он воин. Мы упали на нее и стали срывать друг с друга одежду в лихорадочном возбуждении, как простой легионер и его возлюбленная. Пытаясь стянуть с него туго облегавшую плечи тунику, я сгорала от нетерпения.

Его сандалии упали на пол, крепкие голые ноги обвились вокруг моих.

Я целовала шрамы на плечах Антония, потом перегнулась, чтобы поцеловать его спину, где боевых отметин было еще больше. Я коснулась следа от раны на его правой руке. Эта драгоценная рука теперь снова обрела силу, – рука, которой он чуть не лишился. При мысли об этом я почувствовала, как на мои глаза наворачиваются слезы.

Наконец его туника и мое платье, скомканные, полетели на пол, и между нашими телами больше не осталось искусственных препятствий. Теперь я всей кожей ощущала крепость его мускулов: он по-прежнему был истинным львом и не истратил своих сил, как бы ни злословили на сей счет враги.

– Клянусь всеми богами, – прозвучали его слова у самого моего уха, – это все, чего я хочу в мире.

Я вообще не могла думать ни о чем другом, мир исчез. Я хотела лишь его – только его, чтобы он обладал мною. Чтобы был частью меня.

– Мой любимый, – выдохнула я, касаясь его волос, пробегая пальцами по лицу, нащупывая контуры надбровных дуг, носа, скул. Мне была дорога каждая его частица – и снаружи, и внутри.

– Не отпускай меня, – простонал он. – То, чем ты дорожишь и что защищаешь, сохранится.

Странные слова, странная просьба. Но я почти ничего не слышала. Страстное желание обладать им – хотя бы так, как можно обладать плотью, – было настолько сильным, что пело в моих ушах.

– Да, – сказала я. – Да, конечно…

Я чувствовала его движения. Начинался любовный акт, обреченный закончиться, хотя в момент свершения он кажется вечным – превыше всего остального.

Он издал стон величайшего блаженства, не требующего ничего, кроме продления мгновений восторга.

Глава 33

– Садитесь, друзья мои, – сказал Антоний.

Он был свежевыбрит, умыт и облачен в тогу – такую новую и белоснежную по контрасту с хмурым днем, что она казалась отбеленной.

Он указал на стулья вокруг его рабочего стола.

Планк и Титий уселись. Оба тоже побрились, умылись и облачились в официальные одеяния римских наместников, в каких они принимают петиции в Сирии и Азии.

Два писца держали наготове перья. Закуски и напитки тоже были под рукой, как будто предстоящая работа требовала напряжения сил. Снаружи шел унылый дождь. В Александрии стояла зима – сезон унылый, хотя и не столь тоскливый, как в Антиохии. У нас все-таки не выпадал снег.

Антоний придал своему лицу торжественный вид.

– В жизни каждого человека наступает время, когда… он осознает необходимость подумать о…

Он повернул голову в сторону маленьких мавзолеев, примыкавших к храму Исиды.

Планк и Титий напряглись, приготовившись к тому, что Антоний объявит о своем смертельном недуге. Они переглянулись.

– В последнее время я понял кое-что… то, чего я предпочел бы не признавать… но приготовиться к этому я должен…

Теперь оба слушали во все уши. С чего это он вдруг собрался умирать?

Антоний молчал долго, словно в нем шла внутренняя борьба – раскрывать ли какую-то постыдную тайну.

– У меня нет завещания, – произнес он наконец. – А оно мне необходимо.

Отразилось ли на лицах Планка и Тития разочарование? Не думаю, что это было настоящее разочарование, но ведь у каждого из нас в душе имеется маленький закоулок, радующийся неприятным новостям – о других, конечно же.

– О да, – сказал Планк.

– И поскольку вам доверена моя печать и ведение моей официальной переписки, я подумал, что ты и твой племянник станут отличными свидетелями и душеприказчиками. Готовы ли вы выступить в качестве таковых?

– Да, конечно. – Титий искренне согласился.

– Так вот, – сказал Антоний. – Я уже составил список – вот он – всех моих пожеланий. Но, конечно, их необходимо привести в соответствие с юридическими нормами. – Он помахал исписанным листом папируса. – Этим займутся писцы, вы же выслушаете мои распоряжения из моих собственных уст. – Он посмотрел на них. – Вина?

Его рука задержалась над кувшином.

– Не сейчас, – ответил Планк с большим достоинством, как будто никогда не мазал себя голубой краской.

– Тогда приступим.

Антоний пробежал взглядом по записям:

– Во-первых, я желаю, чтобы мой старший сын Марк Антоний унаследовал половину моего состояния…

Он продолжал перечислять доли, выделяемые другим детям, от Фульвии и Октавии. Зачем он настоял на моем присутствии? В чем тут моя заинтересованность, какое мне до этого дело? Его римские дети получают в Риме наследство – я тут ни при чем.

– Далее я желаю, чтобы мои сыновья Александр Гелиос и Птолемей Филадельф унаследовали каждый по одному из моих поместий в Кампании и чтобы моя дочь Клеопатра Селена унаследовала мой дом на Эсквилине…

– Прошу прощения, – заговорил Планк, и перо писца остановилось. – Как может твоя собственность в Риме отойти к этим детям? По закону…