Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 10)

Собственно говоря, у меня случились роды, только преждевременные. Я выходила лишь половину положенного срока, и дитя появилось на свет слишком маленьким, чтобы выжить. После этого меня надолго уложили в постель, напоив настоем мяты и красным вином, хотя тело мое не страдало. В утешении нуждался дух.

«Прощай, прощай», – думала я, крепко сжимая медальон на шее.

Больше у нас никогда не будет ничего нового, наша совместная жизнь – в прошлом.

«Ушел, ушел, ушел», – твердила я себе, и каждое слово звучало, как удар молота по моей душе. Ушел навсегда.

Все были очень добры, все без устали хлопотали вокруг меня. Хармиона и Ирас предугадывали любое мое желание, Мардиан приходил с шутками. Птолемей написал несколько рассказов и настоял на том, чтобы прочесть их мне, а Эпафродит подготовил несколько выдержек из своего Писания – из тех его разделов, где говорилось о потерях, лишениях, мужестве и терпении.

Особенно мне понравилось одно место:

«Так говорит Господь: голос слышен в Раме, вопль и горькое рыдание; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться о детях своих, ибо их нет»[5].

Ибо их нет… Скорбные слова, горестная, верная мысль.

Ночи стояли жаркие, в моей комнате было душно, поэтому кровать вынесли на террасу, где дули морские бризы и я могла видеть звезды. Я лежала, глядя на вздымавшийся надо мной сине-черный купол небес, и вспоминала египетское предание о богине Нут: растянувшись по небосводу от востока до запада, она поглощает солнце; светило пронизывает ее тело и с каждым рассветом рождается заново. Нут всегда рисовали золотом на фоне глубокой яркой синевы.

Но это фантазия художников. Звезды не золотые, они холодного ярко-белого цвета, а небо чернильное. И луна в те ночи, когда я лежала на балконе, тоже казалась мрачной.

Потом пришел долгожданный черед появления Сириуса – звезды, что на протяжении семидесяти дней находилась ниже горизонта. Яркая точка света знаменовала первый день нового года и возвещала о том, что далеко на юге Нил тоже начинает подниматься. Год начинал свой цикл, неуклонно двигаясь дальше.

Далеко внизу, во дворце и городе, раздались радостные крики: Сириус был замечен, и это послужило сигналом к началу шумного праздника. В Александрии разливы Нила, может быть, и не столь ощутимы, как в долине, однако от Нила зависели урожаи, а от урожаев – благополучие города, жившего в первую очередь вывозом зерна.

«Как ярок сегодня ночью свет маяка! – отметила я. – Как необычайно длинны языки пламени – топлива, что ли, прибавили?»

В следующее мгновение до меня дошло, что источник яркого света находится позади Фароса, в небе. Откинув легкое покрывало, я встала и подошла к краю крыши, чтобы взглянуть на светоч под другим углом.

Да, я не ошиблась. Ослепительный свет сиял на небосклоне, почти на одном уровне с вершиной маяка. Но это не звезда – у нее имелся длинный хвост.

Комета! В небе комета!

Никогда раньше я не видела комету, но почему-то сразу сообразила, что это удивительно красивое небесное явление не может быть ничем другим. Позади нее стелился мерцающий след из сверкающих искр, раздувшееся ядро походило на капюшон божественной кобры.

И в тот же миг меня словно пронзило необычное ощущение, всплеск узнавания: это Цезарь. Он занял свое место среди богов, и он показывает мне, что никогда не оставит меня, что всегда пребудет со мной как со своей божественной супругой, которая воссоединится с ним на небесах. И уж конечно, он не потерпит, чтобы его сын пострадал и лишился законного наследия, но будет отстаивать его интересы. Теперь, когда он стал богом, у него для этого больше возможностей, чем прежде, когда он был ограничен мелкими людьми и собственной смертностью.

Я услышала его голос, звучавший тише, чем шепот. Быть может, он раздавался лишь в моей голове, но я услышала: он сказал, что все будет хорошо, но я должна подняться с одра болезни и снова стать той Клеопатрой, чья энергия и находчивость так его восхищали. Ибо истинная царица Египта и жена Цезаря – это она, настоящая Клеопатра, а не жалкое существо, способное лишь причитать и изнывать в тоске.

– Ты должна выносить лишения, как солдат, – возвестил тот голос, – отважно и без жалоб. Когда день кажется тебе потерянным, не опускай щит, но отражай атаку врага и устремляйся вперед, снова и снова. Это и отличает героев от обычных сильных людей.

Комета сияла, будто привлекала мое внимание.

– Внемли!

– Все будет так, как ты сказал, – ответила я.

В первый раз после его смерти – точнее сказать, после его ухода, ибо теперь мне стало ясно, что он не умер, – я почувствовала радость.

Я снова легла, и хотя закрыла глаза, связь с кометой не прервалась. Хвостатая звезда висела надо мной всю ночь.

Далеко в Риме (о чем я в то время знать не могла) Октавиан тоже видел эту комету. Она появилась между двадцатым и тридцатым июля, когда он проводил Цезаревы игры, и взволновала народ. Римляне истолковали ее точно так же, как и я: поняли, что Цезарь принят в сонм богов.

Октавиан сразу объявил о божественности своего приемного отца, повелел поместить чудесную звезду на лбу статуй Цезаря и приказал отныне изображать ее на всех монетах Цезаря.

Я не знала в ту пору и о другом: Октавиан воспринял комету как знамение, определяющее его судьбу и приказывающее не успокаиваться, пока он не отомстит за убийство Цезаря.

В ту ночь Цезарь призвал нас к оружию. Мы оба хотели отомстить за него и завершить его дело – и, чтобы добиться своего, каждому из нас требовалось уничтожить другого. У Цезаря было два сына, но наследником мог стать лишь один. Цезарь мечтал о великой мировой империи, но какой город станет ее сердцем – Рим или Александрия? Будет империя западной или восточной по своему местонахождению и духу? И кто получит власть над ней?

Комета, сиявшая на небосклоне много дней, вызвала возбуждение и переполох среди астрологов. Они еженощно собирались в Мусейоне для изучения и истолкования этого феномена. К местным ученым присоединялись звездочеты из дальних стран, в том числе из Парфии, где их почтительно именовали волхвами. Это снова, к немалой моей гордости, сделало Александрию центром интеллектуальной жизни. Однажды вечером я лично встретилась с учеными и попросила их составить астрологические таблицы для Цезариона, Птолемея и меня.

Они собрались в круглом мраморном зале Мусейона, в самом его центре. Большинство были одеты по-гречески, но присутствовали и чужеземцы в длинных расшитых одеяниях, и двое представителей Верхнего Египта в древних облачениях долины Нила.

– Почтеннейшие, – сказала я, глядя на разложенные перед ними на складных столах звездные карты и математические книги. – Меня удивляет, почему вы не выходите из здания, чтобы непосредственно наблюдать комету и небосвод.

– Некоторые из нас как раз этим и заняты, – ответил Гефестион, наш главный астроном. – Помост, оборудованный на крыше, полон народу. Остальные работают здесь, внося поправки и уточнения в звездные атласы по результатам наблюдений.

– Вы предвидели появление кометы? – спросила я.

– Нет, – признался он. – Она оказалась полной неожиданностью.

Значит, мы имели дело не с обычным природным явлением, но со сверхъестественным феноменом.

– И каково ваше заключение?

– Это таинственное явление предвещает некое великое событие. Может быть, рождение ребенка, чьим уделом станет исполнение одного из пророчеств.

Нет, суть в другом. Цезарион уже родился, следующий младенец потерян, и даже Октавиану – если предположить, что комета послана для него, – уже восемнадцать. Кто-то может вообразить, будто хвостатая звезда сулит ему судьбу нового Цезаря, но это, конечно, ложное толкование!

– Нет, рождение ребенка здесь ни при чем, – с раздражением промолвила я. – Куда более вероятно, что комета предвещает потрясения, связанные со смертью Цезаря.

Спорить ученый не стал и ответил вежливым кивком. Я обвела взглядом его коллег, споривших над картами, передала астрологу данные, необходимые для составления гороскопа, и спросила:

– Сможешь ты составить звездные таблицы в течение трех дней?

Мне не терпелось взглянуть на хитросплетения судьбы и узнать, что ждет впереди.

И снова он вежливо кивнул.

Когда гороскопы доставили во дворец, я обнаружила: Птолемею звезды не сулят ничего хорошего, несмотря на то что астрологи использовали самые многозначные и успокаивающие выражения. Моя же судьба и судьба Цезариона переплелись так, что мы должны черпать силу друг у друга. Еще имелось льстивое, но туманное утверждение: будто бы я «умру, как пожелаю, дабы жить вечно». Это можно было истолковать по-разному: то ли я умру такой смертью, какую пожелаю, то ли умру, потому что этого пожелаю? Что ж, таковы астрологи! Но я поняла одно: у Птолемея появится надежда на выздоровление, только если отвезти его на зиму в Верхний Египет.

– Не хочу туда! – закапризничал Птолемей, узнав о моем решении. – Мне здесь лучше. Там же ничего нет, кроме пальм, глинобитных хижин и крокодилов!

Да, там огромное количество крокодилов. Судя по последним донесениям, в нынешнем году они размножились необычайно. Нил выше Фив буквально кишел ими, и казалось, что по обе стороны реки разложили на просушку целый лес сморщенных бревен.

– В Верхнем Египте очень красиво, – сказала я, вспомнив свои путешествия. – Я поеду с тобой, помогу устроиться. Мы остановимся у усыпальницы Ком-Омбо и помолимся тамошнему крокодильему божеству, чтобы он отозвал свои полчища. И ты увидишь Филы – самый прекрасный храм Египта, расположенный на острове.