Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 93)
И даже когда много дней спустя я покинул свою комнату скорби, этот туман не рассеялся. Бронзовые лампы, луга с летними цветами, мерная капель водяных часов – все исказилось, ее уход наложил отпечаток на мой мир.
И, вернувшись в этот мир (теперь искаженный и смазанный), я вынужден был терпеть сочувственные взгляды; при моем появлении лица у всех становились скорбными, как будто улыбка означала предательство. Глупцы. Притворяться, будто ты скорбишь, в то время как на самом деле никого и ничего не потерял, – лицемерие чистой воды. А жалость я на дух не переносил. Что может быть отвратительнее, чем оказаться на месте кого-то жалкого? Только оказаться на месте жалкого императора!
Сенат вернулся в Антиум, чтобы выразить нам соболезнования. Я встретил их в темной траурной тоге – они все тоже облачились в траур. Я выслушал их, поблагодарил, после чего объявил, что Клавдия обожествлена и с этой поры будет известна как божественная Клавдия. Никто не удивился; более того, сенаторы сообщили мне о решении запечатлеть ее образ на церемониальном ложе для богов – пульвинаре – в Большом цирке.
Далее я объявил, что в Риме у нее будет свое святилище и священник; что ее забальзамируют (я даже подумать не мог о том, чтобы предать ее огню) и похоронят не в мавзолее Августа, а в тумулусе рода Юлиев, где сотню лет назад была погребена дочь Цезаря, где покоился его прах и где лежало забальзамированное тело моего прадеда Друза Германика. И по возвращении в Рим я лично прослежу за всеми оказываемыми ей почестями.
Первые неистовые приступы скорби постепенно ослабли – так после дождя меловые метки на тротуаре блекнут, но еще различимы. Теперь мое горе стало чем-то вроде одежды, с которой я не расставался; оно навсегда оставило отметину в моей душе – так раскаленным железом клеймят беглых рабов. Лето пошло на убыль, я снял траурную тогу и приготовился вернуться в Рим.
Мой город растерял свои краски, стал более шумным и злым, или, возможно, меня оставил источник жизненных сил, и поэтому я видел только неприглядные стороны. Поднявшись на Палатин, я оставил позади толпы людей и уличную жару и во дворце почувствовал себя более или менее как дома. Новые здания практически достроили, и это радовало. Я спустился по мраморным ступеням в утопленный сад и ступил на блестящий нехоженый мраморный пол, который был выполнен по нашим с Поппеей эскизам. Я заглянул в одно из соседних помещений и увидел художника за работой. Кисть выводила тонкие красные линии, которые превращались в стебли и цветы и вместе составляли обрамление белого фона для росписи. Художник работал методично и уверенно, он был всецело сосредоточен на своей задаче.
Потом он займется росписью по белому и перенесется в другой мир, где забудет о своих тяжелых сандалиях в пятнах краски. Искусство – единственное противоядие от горестей жизни, единственное утешение и спасение и для него, и для меня.
Ко мне со спины тихо подошла Поппея.
– Ты был прав, когда выбрал красный и белый, – сказала она.
И только звук ее голоса заставил художника оторваться от работы. Он оглянулся, а когда понял, кто мы, сразу отложил кисть.
– Не останавливайся, продолжай. Я случайно тебя увидел и засмотрелся, – сказал я и быстро вернулся в сад.
– А как галерея? – спросила Поппея. – Работы уже закончены?
– Не знаю, давай посмотрим.
И мы зашли в крытую галерею. Окна здесь оказались маленькими и узкими, но благодаря белой штукатурке было достаточно светло.
– И снова ты был прав, когда предложил белый, – сказала Поппея. – Росписи еще не закончены, а чтобы нанести их на потолок, потребуются помосты.
– Фрески на потолке отделают золотом, стеклом и лазуритом, – сказал я. – Может, я и не ошибся, выбирая цвета, но ты была права, когда задумала весь этот проект. Как мы его назовем?
– Проходной дом, – не задумываясь ответила Поппея. – Во многих смыслах он и для нас станет переходом.
Взявшись за руки, мы проследовали через всю галерею и вышли на территорию садов Мецената. В глаза ударил яркий солнечный свет. Обширные сады располагались на уходящих вверх по холму террасах. На одной росли фруктовые деревья, на другой между увитыми плющом беседками и каменными скамьями извивались мощеные дорожки, а на третьей, открытой небу, были разбиты клумбы правильной геометрической формы с низкорастущими цветами – ирисами, розами и пионами. Над цветами и между клумбами порхали бабочки, а в верхней части террасы высился искусно украшенный мозаикой мраморный фонтан. Он извергал воду в четыре стороны – вода заполняла круглую чашу и уже из чаши попадала в водопады, которые орошали расположенные ниже террасы. Высокие зонтичные сосны отбрасывали на фонтан пятнистые тени.
– Теперь у нас действительно есть место для уединения, – сказала Поппея. – Чтобы сюда прийти, нам больше не надо будет продираться сквозь толпы на Форуме.
Я промолчал, потому что не хотел делиться с Поппеей мрачными мыслями. Будущее больше не манило меня, оно было сумрачным, и я не знал, что меня ждет. Проходной дом… куда он нас приведет?
LXXII
Акте
Я очень опечалилась, услышав новости о смерти его маленькой дочери, но еще больше – увидев, как он раздавлен свалившимся горем. Я никогда не желала ему страданий. Всегда знала, что именно страдания принесет ему Поппея, но никогда этого не желала.
Позже, когда объявили о церемонии похорон, мне захотелось на ней присутствовать, и я вернулась в Рим. Я стояла в собравшейся возле тумулуса рода Юлиев толпе, и Нерон не мог меня заметить – я же хорошо его разглядела. Он был изможден, но речь произнес с достоинством, а потом его окружили слуги, и я снова его потеряла.
LXXIII
Нерон
Империя переживала спокойный период, и мое отсутствие никак не отразилось на положении дел в Риме. Я заменил Паулина на более договороспособного губернатора, Британия восстанавливалась и приходила в себя после недавней жесточайшей войны. В Армению снова отправили послов, но в этот раз – чтобы организовать официальное путешествие Тиридата в Рим. Вологез сдержал слово и выполнял все условия нашего соглашения. Генерал Корбулон вернулся в Сирию, там никаких столкновений не последовало.
Наконец из нильской разведывательной экспедиции вернулись преторианцы и предоставили мне всю собранную о регионе информацию. Итак, судя по их рапортам, Нил к югу от Мероэ разделяется на два рукава. Они последовали по внутреннему, потому что он был шире, но в результате вышли к топям и бескрайнему болоту. Им еще повезло, что нашли обратную дорогу. Черное дерево они не обнаружили, хотя я, помимо всего прочего, очень на это рассчитывал. Там произрастали деревья, похожие на черные, но с кривыми и тонкими стволами, так что использовать их можно было разве только для небольших резных статуэток или украшений. Мне передали образец, и я вынужден был согласиться. Золота тоже не обнаружили; в Нубии оно, конечно, есть, но вот южнее – ничего.
Как император, я был обязан присутствовать и председательствовать на бесчисленных и бесконечных, как мне тогда казалось, официальных мероприятиях. В июле проводились десятидневные игры в честь военных побед Цезаря. Далее шли фестивали императора Августа: весь месяц был посвящен его победе над Антонием и Клеопатрой – устраивали скачки на лошадях, а тягловый скот и вьючные животные, включая ослов, мулов, верблюдов и быков, распрягали и освобождали от работ. Консуалии в том же августе посвящались богу – смотрителю запасов зерна и подземных хранилищ силоса, во время этих празднований в Большом цирке устраивались скачки лошадей, мулов и ослов. Вулканалии проводили в честь бога разрушительного огня. И так продолжалось круглый год, потому, если я и пропустил какое-то из летних празднеств, это не облегчило мое бремя. Как же тоскливо и муторно год за годом проводить все эти церемонии, я даже готов был посочувствовать несчастным ослам, которых на них чествовали. Не многие способны понять, какую уйму скучных и трудоемких задач выполняет император, да еще и держась так, будто всем этим наслаждается.
По вечерам, избавившись от одежды и сняв с рук блестящее золото, я находил утешение в поэзии. Раньше поэзия была для меня чем-то вроде развлечения и способа выразить себя, теперь же стала моим спасением и моим святилищем, где царил покой и все оставалось неизменным. Да, была Сапфо, которая умела играть на струнах людских эмоций, и еще много других поэтов, способных ранить или задеть за живое, – почти все они были греками. Они посвящали свои стихи смерти и потерям, но обращались и к радостям настоящего, напоминая себе (и мне), что лишь настоящее мы можем противопоставить печалям и скорби.
«Но и от зол неизбежных нам богами послано средство»[59], – писал семьсот лет назад Архилох.
Что ж, я все вытерплю, у меня нет другого выбора.
«Люблю, и словно не люблю, и без ума, и в разуме»[60], – писал Анакреон спустя сотню лет, точно уловив эту сторону человеческого существования.
Спустя еще век Вакхилид писал:
Я читал и переводил их творения и находил в этом истинное утешение. Память, пусть обрывочная, о давних событиях сохранилась только благодаря поэтам. А потом я решил вернуться к заброшенной работе над эпической поэмой, посвященной Троянской войне. Моей Трое. Прежде меня больше занимала история Париса и его любовь к Елене, теперь заинтересовали другие аспекты этой истории. Например, то, что родная семья оставила Париса и как он позднее с ней воссоединился. Попытка предотвратить напророченное уничтожение Трои, которое в результате все равно случилось. «Мы не избегнем собственной судьбы…»