Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 69)

– Готова ехать завтра.

– Тогда давай проведем эту последнюю ночь вместе, как в те времена, когда мы были юными и невинными.

Я надеялся, эта ночь сможет на нее повлиять и утром она изменит решение. Но хоть мы и любили друг друга в ту ночь, наша близость отдавала горечью и даже приносила боль. Вся радость ушла. А на следующее утро ушла и Акте.

Дневной свет в то утро был для меня невыносим, я закрыл ставни, как будто так мог остановить время. Время, остановись! Нет, вернись назад, пусть никогда не случится со мной эта последняя ночь! Все тщетно. Я сидел, ссутулившись на кровати, жалкий и несчастный, настоящая физическая боль пронзала грудь. Время остановить я не смог, тогда попробовал перестать казнить себя. Тоже ничего не вышло, и я позволил безжалостным мыслям терзать мой разум. Время не остановилось, но я перестал ощущать его ход.

Наконец в дверь постучали, и настойчивый голос дважды позвал:

– Цезарь! Цезарь!

Я не среагировал. Постучали громче, к первому голосу присоединился еще один, а потом послышался такой звук, будто кто-то пытался выбить дверь ногой. Стражники решили, что со мной что-то случилось. Так оно и было, но совсем не то, чего они боялись.

Я встал и, еле волоча ноги, подошел к двери. Открыл. У порога стояли два стражника, один как раз чуть отступил, чтобы снова ударить в дверь ногой.

– Цезарь! Скоро полдень, а ты не выходил из спальни. Наш долг…

– Да, я знаю. Со мной все в порядке, беспокоиться не о чем.

Желая остаться наедине со своей печалью, я стал закрывать дверь, но тут увидел, что за спиной стражников стоит Эпафродит, мой секретарь.

– Посланники из Иудеи, они здесь с самого утра, – доложил он и, взглянув на меня внимательнее, спросил: – Сказать им, что ты нездоров?

Они ждали уже несколько лет, я не мог заставить их ждать еще дольше.

– Нет, не надо. Скажи, что я приму их сегодня, но немного позже.

Я позволил своим личным рабам одеть меня, а сам в это время думал, что вот такой и будет теперь моя жизнь. Я стану исполнять свои обязанности, но стена, которую я воздвиг между собой и всеми остальными и которая в результате оттолкнула от меня Акте, никуда не денется. Никто не узнает обо мне правду, никто не сможет мне доверять и тем более – полюбить меня. Отныне я только через искусство смогу без ущерба для себя открыться людям.

Делегацию иудеев я встретил в самом маленьком из приемных залов. Дни в середине ноября стоят холодные, и я распорядился, чтобы разожгли огонь в жаровнях. В центре зала, сбившись в кучку, стояли иудеи, а рядом с ними их переводчик.

– Великий цезарь, мы благодарны, что ты уделил нам свое внимание, – сказал он и низко поклонился.

– Как я понимаю, вы прождали уже достаточно долго, – ответил я.

Иудеи что-то тихо забормотали между собой, и переводчик сказал:

– Да, префект Антоний Феликс послал нас сюда.

Феликс! Он в отставке уже почти два года.

– Какова природа вашей миссии?

Приглядевшись к ним внимательнее, я заметил, что все они худые и изможденные. Их что, не кормили?

– Мы представляем первосвященника Иерусалимского храма. Храм – центр религиозной жизни нашего народа, он был построен в точности как заповедовал наш бог, имя которого мы можем произносить вслух только во время молитв, прости, цезарь. Царь Агриппа построил башню возле своего дворца, чтобы с нее можно было наблюдать, что происходит во внутреннем дворе храма. Чтобы пресечь это, мы возвели стену. Он приказал разрушить ее, но мы отказались. Тогда префект сказал, что этот вопрос следует решить в Риме, и послал нас сюда.

Что за глупые и мелкие вопросы приносят к ногам императора! Почему не разобраться на месте? Об этом я и спросил.

Эпафродит быстро зашептал мне на ухо:

– Отношения между строго придерживающимися своей веры иудеями и примиренцами очень натянутые. Они яростно спорят из-за каждой мелочи. Феликс не захотел разжигать между ними вражду и решил послать делегацию в Рим.

– Правильно его отправили в отставку, если он не смог найти лучшего решения, – пробормотал я и повернулся к посланцам. – Можете не сносить вашу стену. Сожалею, что вам так долго пришлось ждать решения вопроса.

Когда они услышали перевод моих слов, их истощенные лица озарили улыбки.

– Цезарь, мы глубоко тебе благодарны.

Дело было сделано, и я решил расспросить иудеев об их родине. Через переводчика мне отвечал их лидер по имени Иорам.

– Буду честен, цезарь, мы живем в страшные времена. Повсюду убийцы, которые готовы напасть на тех, кого сочтут за сторонника подавления или сторонника сопротивления.

– А в чем разница?

– Подавление, прости меня, цезарь, – это Рим. Сопротивление – это те, кто согласен жить только в чистом Израиле и подчиняться только закону Моисея. Это касается любого, кто принял обычаи Рима или Греции, так что у нас есть и внешние, и внутренние враги.

– Зелоты сеют ужас повсюду, – вступил в разговор другой мужчина, – на рынках, на улицах, даже во внешних дворах храма – это часть их сопротивления Риму.

Надо взять это под контроль. Потребую заменить Феликса на Феста.

– Как я понимаю, вы не из тех, кто ассимилировался, – предположил я.

– Нет, хотя некоторые выдвигают подобные обвинения даже в адрес самого первосвященника. Но мы здесь, в Риме, с самого первого дня питаемся только орехами и инжиром – нам не позволено есть мясо животных, которых могли принести в жертву вашим богам.

– Значит, вы пуристы, – сказал я. – Что ж, распоряжусь, чтобы вас снабдили мясом прямиком из хлева, которое никогда не жертвовали никому из богов.

Моим собеседникам явно стало неловко.

– Со всем уважением, но мы подождем возвращения домой, где мясо готовится согласно нашим традициям.

Какие странные, какие упрямые люди!

– Тогда я прослежу, чтобы вам доставили лучшие яблоки и лучший виноград, какой только мы можем предложить, ну и, конечно, орехи с инжиром. И хорошее вино. Полагаю, вино вам дозволено пить?

После того как иудеи, низко кланяясь, удалились из зала приемов, я отвел Эпафродита в сторону и сказал:

– Мне нужен подробный отчет о том, насколько нестабильна ситуация в этом регионе. Хочу больше узнать об их распрях. У нас в Иерусалиме крепость и целый гарнизон, но префект живет на побережье. А что происходит на землях между побережьем и Иерусалимом?

– Думаю, ничего хорошего. В этом кипящем котле недавно появилась еще одна группа. Эти поклоняются преступнику, которого бывший прокуратор приговорил к смертной казни где-то тридцать лет назад. Обычные евреи их ненавидят, и римляне тоже.

– Никаких стычек, никакого насилия?

– Донесений о столкновениях с нашими солдатами не поступало. Они если дерутся, то друг с другом. Как и все обычные иудеи, спорят из-за своего учения и ритуалов.

О боги, какая скука! Я при всем желании не мог представить, чтобы римляне или греки, будучи в здравом уме, начали драку из-за Геркулеса или Зевса.

– Жду от тебя подробного рапорта, – сказал я, пожав плечами.

Как только я вернулся в свои комнаты, все мысли об Иерусалиме тут же улетучились. Я сидел и смотрел, как солнечные лучи, словно волны во время отлива, сползают со стены, которую они еще вчера в то же время заливали своим ярким светом. Еще вчера мой мир был гармоничным и цельным, а сегодня он раскололся, разбился вдребезги…

Нет, он не был цельным, он уже был разрушен, и я знал об этом. Размеренная капель водяных часов у меня на столе делала время почти осязаемым. Капля за каплей, только сверху вниз, и никакая сила в мире – даже воля императора – не заставит воду капать снизу вверх.

LVII

От боли существует множество средств – отвлечение, действие, оглушение, бегство, – и я могу свидетельствовать, что ни то, ни другое, ни третье не дает абсолютного результата, хотя одни утоляют боль лучше других. Возможно, мне следовало бы написать трактат на эту тему, вместо того чтобы тратить время на сочинение эпической поэмы о Троянской войне. Сочинительство, само по себе бегство от реальности, работало как успокоительное. Беспорядок в государственных делах был сущим благословением. Действие в моем случае было невозможно, потому что у меня просто недоставало сил. А музыка, как всегда, успокаивала и дарила утешение, но при этом обостряла боль, поскольку метила прямо в сердце.

Но все в свое время идет на убыль, а потом и вовсе исчезает. Ничто не длится вечно – ни зима, ни лето, ни молодость, ни даже долгое и медленное старение.

Люди приходили и уходили; устраивались званые ужины; собирался сенат; отвечающие за корреспонденцию секретари ежедневно приносили отчеты. Состоялось несколько встреч по поводу проблем в Иерусалиме, и мои советники с удовольствием принимали в них участие.

– Легиону в Иерусалиме не дозволено помещать на знамена орлов или других зверей, потому что в иудейской религии запрещены любые изображения живых существ, – сказал Берилл и нервно рассмеялся. – Мы с ними нянчимся, задабриваем, разрешаем то, что ни одному другому народу никогда не разрешали, а они всё жалуются.

– Такова их природа, – сказал Отон, который на моих совещаниях всегда был абсолютно спокоен. – Моя жена много чего о них знает. В какой-то момент она так ими увлеклась, что даже подумывала перейти в их веру.

– И что же ей помешало? – поинтересовался Дорифор.

– Они очень постарались усложнить процесс, слишком много препятствий надо преодолеть. Причем женщинам обращение все же дается легче, чем мужчинам. Мужчины должны сделать обрезание.