Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 62)

– А в конце фестиваля вы увидите нечто превосходящее слона по своей уникальности. Это я вам обещаю, но ничего больше пока сказать не могу. Все откроется только в последнюю ночь.

Сенаторы заерзали на своих местах, их лица уже не были непроницаемыми, глаза возбужденно сверкали. Дело сделано – я перетянул их на свою сторону.

Время летело незаметно, подготовка к играм шла полным ходом: обновляли навесы в амфитеатре Тавра, углубляли и расчищали навмахию, на жетонах гравировали номера призов, слона обучали его трюку, а организованные мной школы ломились от желающих отточить свое умение в той или иной области. Похоже, многие обрадовались возможности погрузиться в другую жизнь, где толстый сенатор может побыть гладиатором, а юная девушка – укротительницей диких зверей.

Акте все не отвечала, но я ждал и при этом усердно, если не сказать истово сочинял стихи и музыку, которые в скором времени планировал исполнить на публике. Мне безумно хотелось выразить свои мысли и эмоции, но слов катастрофически не хватало. Петроний как-то подверг критике одного поэта, сказав: «Его идеи превосходят их воплощение». О, мне была знакома эта агония – агония артиста, который знает, что хочет донести до публики, но не может. Это сродни желанному до физических мук призу, который у тебя перед носом, но ты никак не можешь до него дотянуться.

Сенека с Бурром регулярно докладывали о том, как продвигается подготовка к играм, каковы сопутствующие процессу расходы, и о том, что по этому поводу говорят на улицах Рима. Их постигло разочарование – люди в большинстве своем хорошо относились к моей задумке.

– Горожане рады, – признал Бурр, – император, организуя свои игры, думает о них, как такому не радоваться?

– И конечно же, им интересно, что ты для них приготовил. Понятно, что простолюдины всегда надеются заполучить какой-нибудь приз, – заметил Сенека, – Они ведь, как тебе известно, жадные.

– Не более, чем все другие люди. Мы все жадные, и разница между нами лишь в том, чего мы жаждем. – Тут я прицельно посмотрел на поразительно богатого для стоика Сенеку. – А твой брат ведь неравнодушен к поэзии?

– Да, – выдержав недолгую паузу, ответил Сенека. – Думаю, ему это близко.

– О, вы, братья, все наделены даром стихосложения, – сказал я. – Потому мне и хотелось бы, чтобы он объявил мой выход на сцену на моих ювеналиях. Какое-то банальное представление мне совсем ни к чему.

– Что ж, хорошо, я спрошу… – улыбнулся Сенека (вернее, выдал слабое подобие улыбки).

Я не выдержал и рассмеялся:

– Знаешь, пора тебе уже маску надевать на наши встречи, настоящую, такую, как в театре, – твое лицо выдает все твои мысли. Но ты не обязан говорить за других, возможно, твой брат почтет за честь мое предложение. Я слышал, у него мягкий характер.

– Так и есть, и, увы, крепким здоровьем он похвастаться не может.

– Еще одна фамильная черта, – заметил я. – Но вы, несмотря на слабое здоровье, не опускаете рук и двигаетесь к поставленной цели. В общем, передай мои слова брату, я был бы рад с ним познакомиться.

Груз, то есть свинцовая плита, сослужил свою службу – мой голос стал сильнее, хотя я так и не воспользовался прописанным Аристотелем средством. Да, я ждал Акте и в ожидании закончил поэму и сочинил к ней музыку. Плюс к тому я собрал группу молодых александрийцев, которых назвал августианами. Эти ребята должны были ритмично хлопать во время моего выступления, как было заведено в Египте. Хлопки были трех типов: первый – «пчелы» (громкое жужжание); второй – «черепица» (отрывистые хлопки сложенными лодочкой ладонями); «кирпичи» – тяжелые и сильные хлопки открытыми ладонями. По задумке августианы сидели среди публики и хлопали в подходящие моменты, и разные типы хлопков сигнализировали об отношении к происходящему на сцене.

Источником вдохновения для моей поэмы послужили «Вакханки» Еврипида, но я не просто позаимствовал сюжет, я исследовал и развил тему борьбы между непостижимыми для человеческого разума силами и здравым рассудком – между свободой и контролем. Эта борьба под прикрытием греческих мифов происходила внутри меня. В моем случае иррациональное побеждало рациональное. Но вот вопрос: возможен ли компромисс? Могут ли эти две силы сосуществовать внутри меня?

Могут ли сосуществовать два Нерона: один с его аполлонической стороной, правитель империи, и тот, что привержен Дионису и стремится исследовать и развивать свои способности к творчеству?[49]

LIII

День выдался столь прекрасным, что лучше и не вообразишь. Он как будто повторял тот солнечный день, когда меня пять лет назад публично признали императором. Но как же я с тех пор изменился! Тогда мне было шестнадцать, сейчас – двадцать один. Тогда я едва ли представлял себя императором, а сейчас не мог представить себя в ином качестве.

Стоя на балконе, я наблюдал за разворачивающимся на сцене театра Помпея действом. Комедия Афрания «Пожар» была настолько реалистична, что актерам приходилось спасать от огня предметы обстановки. В поставленном по мифам балете в театре Марцелла зрители могли воочию увидеть зачатие Минотавра, мало того – парящий над сценой Икар, будучи подвешен на веревках, в какой-то момент сорвался и рухнул вниз, обрызгав кровью публику в первых рядах… правда, в отличие от мифического героя, выжил. Были и особенные греческие танцы, после которых я даровал принимавшим в них участие танцорам римское гражданство. И в это же время шли представления на сцене Большого цирка.

Расположившись в царской ложе моего нового амфитеатра, я наблюдал, как сенаторы и всадники в костюмах гладиаторов бьются друг с другом на деревянных мечах и трезубцах, а «укротители» диких зверей укрощают уже прирученных. По окончании каждого действа я вставал и бросал в толпу зрителей жетоны, на которых были выгравированы номера невиданных до той поры призов. Ухвативший жетон мог получить в награду тысячу птиц, тюки еды, купоны на зерно, одежду, серебро, драгоценные камни, жемчуг, картины достойных художников, рабов, гужевой скот, дрессированных диких зверей, даже корабли, дома и фермы.

И наконец – обещанный, невиданный финал празднеств в театре Марцелла. Наездник верхом на дрессированном слоне спускался по натянутому от верхних рядов к сцене канату. Канат проседал и раскачивался из стороны в сторону, но слон каким-то чудом сохранял равновесие, его огромные ноги при всем желании никто не смог бы назвать неуклюжими. Это был триумф, который поставил точку в проведении Больших игр. По их окончании ликующие вопли толпы еще долго звучали у меня в ушах. Мне удалось: мои зрелища превзошли любые ожидания и затмили все, что устраивали до сих пор.

Теперь можно было отдохнуть и начать подготовку к ювеналиям, которые, понятное дело, носили для меня более личный характер. Было уже довольно поздно, я репетировал свое первое выступление на публике – легко пощипывал струны кифары, отпуская на волю сладостные и печальные звуки, а когда делал паузу, тишину нарушали только стрекот цикад и пение соловья где-то вдали за стенами дворца.

В дверь тихо постучали. Или мне показалось? Я встал, подошел и прислушался. Снова – тихий стук, я не ослышался. Я открыл дверь и увидел Акте.

Или это появившийся из ночного тумана призрак? Я прикоснулся к ней и притянул к себе. Она была реальная, теплая, из плоти и крови.

– Ты пришла, – как зачарованный, сказал я.

– Да, пришла.

Акте стянула с головы вуаль, мы закрыли дверь и обнялись, не в силах найти и произнести ни единого подходящего слова.

– Я так тебе благодарен, – наконец сказал я. – Мы больше не должны расставаться.

У меня сжалось горло; впрочем, любые слова казались неуместными и даже бросали тень на такой светлый, бесценный момент в моей жизни. Пусть говорят тела, а уста молчат. И мы отдались друг другу без остатка.

Дневной свет прокрался в комнату, лучи октябрьского солнца окрасили все в золотой свет. Я следил, как они ползли по мраморным плитам, потом дотянулись до бронзовых ножек стола и выточенных из слоновой кости ножек кресла. Акте не пошевелилась, даже когда свет коснулся ее лица, а я все не мог на нее насмотреться.

Акте вернулась, теперь все будет хорошо. Обрушившиеся на меня страхи и тревоги обязательно отступят, даже будь они фуриями во плоти. И чудовищная гибель матери, ужас от которой, казалось, только усиливался, тоже постепенно поблекнет и перестанет терзать мой разум. Что сделано, то сделано, и сделанного не воротишь. Она не возродится из захороненного в Байи пепла, хотя он серым облаком еще кружил в моем сознании и порой мешал мыслить ясно. Но Акте, моя путеводная звезда, моя константа, будет моим якорем спасения.

Акте пошевелилась, открыла глаза, и, глядя в их темные глубины, я понял, что мой разваливающийся на куски мир снова обрел целостность.

Мы готовились к ювеналиям.

Я начал было описывать Акте устроенные на Больших играх зрелища, но она меня перебила:

– Я была там и многое видела, но везде поспеть не смогла бы.

– Ты там была? А почему мне не сказала? Почему не составила мне компанию? Где ты сидела?

– На трибунах вместе с простолюдинами. Хотела увидеть все их глазами.

– И что же ты видела? Что слышала в их толпе?

– Видела псевдогладиаторов; видела, как псевдоохотники бились со львами без клыков, медведями с вырванными когтями и змеями, лишенными ядовитых зубов. Могу сказать, что при всем этом поддельные охотники все же выказали себя храбрецами, лев и без клыков – опасный зверь.