Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 56)

– Да, далековато от моей, – с притворной задумчивостью сказал я. – Но там тише, и толпы гуляк вряд ли тебя побеспокоят.

– Тут ты прав… – словно над чем-то раздумывая, заметила мать.

– Перед празднеством в честь Минервы я устрою роскошный пир для своих друзей. Если решишь к нам присоединиться, будешь почетным гостем.

Мысленно я молил: «Проглоти наживку! Ну проглоти же!»

Но мать отрицательно покачала головой:

– Думаю, будет лучше, если я отклоню твое приглашение. Я ведь знаю, что большинство твоих приятелей меня недолюбливают. – Тут она со смиренным видом потупила взор. – Не хочу одним своим появлением испортить твой праздник.

– Испортить мой праздник? Что за глупости! Ты будешь его украшением! – Я встал и подошел к матери. – Ты будешь самой желанной гостьей, а наше примирение наконец дарует покой встревоженным нашей временной враждой людям.

– Меня не волнуют другие люди, меня печалит, что мы с тобой отдалились.

– Ну так прими приглашение. – Я усилием воли заставил себя взять мать за руки и помог ей встать с дивана. – Не отказывай мне.

Согласие матери я получил, и теперь оставалось решить вопрос со строительством уготованного ей в дар корабля. Главное – не торопиться. Всему свое время, наши взаимоотношения должны не просто наладиться, нам нужно войти в ту фазу, когда корабль уже не покажется чересчур роскошным подарком.

Я сказал Акте, что собираюсь отправиться на празднества в Байи. К моему удивлению, она не захотела составить мне компанию и отказалась практически по тем же причинам, что приводила моя мать: слишком шумно и слишком людно. Да и в компании моих приятелей она будет чувствовать себя не в своей тарелке, к тому же из-за всех этих пирушек мы будем лишены возможности побыть наедине. А к моему «воссоединению» с матерью она относилась более чем скептически. Я пытался убедить Акте, что, пусть и ненастоящее, примирение с матерью пойдет нам на пользу, но все мои доводы оказались напрасны.

По понятным причинам я не был с Акте до конца откровенным, и в результате наше отчуждение лишь усиливалось. Я не мог рассказать ей, что произошло между мной и матерью во дворце, и тем более не мог посвятить в то, что задумал сделать в Байи. Теперь я не просто раздвоился, я разделился на три разные личности. Почти с самого рождения во мне жили два Нерона: один, августейший, должен был служить народу и Риму; другой, верный почитатель Аполлона, служил музыке, искусству и поэзии. Но как ужиться еще и с третьим? Этак можно развалиться на куски, как специально сконструированный корабль Аникета. Акте любила двух первых Неронов, но вряд ли смогла бы полюбить третьего, который только-только начинал появляться из мрака на свет. Да и я не был уверен, что он мне нравится, но, в отличие от Акте, не мог его покинуть.

– Прошу, отправимся в Байи, – умолял я, – ты действительно нужна мне в этой поездке.

– Пожалуй, откажусь, – просто улыбнулась она. – Это всего лишь очередной фестиваль и еще один пир. Лучше я подожду твоего возвращения, и ты обо всем мне подробно расскажешь. А потом ты будешь мой, и только мой.

«Три Нерона, – подумал я. – Ты хочешь получить всех троих, но вот беда – третий за время нашей разлуки достигнет зрелости».

О, Акте…

Раньше наша связь служила мне убежищем, теперь же я находил его в музыке и поэзии. Чистое искусство принимало меня в свой мир, там я становился лучше и там хотел бы остаться до конца своих дней.

XLVIII

Зима отступала, земля прогревалась, а я в душе все больше противился ползучему приходу весны. Каждый день по капле лишал меня покоя, ближе к фестивалю напитывал ужасом, а с наступлением марта пошла в атаку бессонница.

Я совершил короткую поездку к мысу Мизен, чтобы обсудить с Аникетом продвижение нашего плана. Аникет заверил меня, что строительство корабля в завершающей стадии, а команда из заслуживающих доверия моряков, как он выразился, «проходит ежедневные морские учения».

– Расслабься, не терзай себя, – сказал он. – Все идет именно так, как ты задумал.

Расслабиться – это как раз то, чего я при всем желании не мог себе позволить. Но я поблагодарил Аникета за работу и спросил лишь о том, где будет пришвартован корабль и когда я смогу подарить его матери.

– Ее вилла на берегу озера Лукрино? Твоя в Байи, дальше в направлении мыса Мизен расположены другие виллы. Думаю, на одной из них тебе и следует устроить пир. Пришвартую там наш корабль, ты преподнесешь его в дар матери, и она после пира отправится на нем обратно к себе на виллу.

– Не хотелось бы устраивать веселье на чужой вилле, – сказал я. – Почему не закатить пир на моей в Байи?

– Для успеха твоего плана важна дистанция. Расстояние между Мизеном и Лукрино больше, чем между твоей виллой и Лукрино, это даст моей команде шанс увести корабль подальше в море.

– Понимаю.

Стало быть, придется попросить Пизона или Отона устроить пир от моего имени. Чем оправдать свое пожелание? Впрочем, эта парочка любителей удовольствий с радостью закатят пир и без моих оправданий.

– Она прибудет морем на своем корабле, – напомнил мне Аникет. – Все знают, что за время, пока была императрицей, она привыкла иметь в своем распоряжении весь римский флот. Тебе остается лишь убедить ее отказаться от своего корабля и принять в дар твой.

Слишком много задач требуют решения. Слишком много людей придется склонить на свою сторону. А сердце так колотилось в груди, что я с трудом мог собраться с мыслями.

– Хорошо, сделаю все, как ты говоришь, – согласился я.

Гавань была готова к пятидневному празднованию. Ветер теребил флаги на деревьях. На воде покачивались лодки под разноцветными парусами, некоторые были украшены гирляндами из ранних весенних цветов; над палубами разносился громкий смех встречающих весну людей. У пристаней тем временем разгружали с кораблей амфоры с вином и бочонки с устрицами и мидиями. Толпы людей направлялись к термам отмокать после допущенных накануне излишеств.

Что же до Минервы, все ритуалы в ее честь превратились в чревоугодие, обильные возлияния, плавания под парусом, ловлю рыбы, песнопения, танцы и внебрачные сношения. По идее, фестиваль в Байи открывал сезон мореходства и прославлял Минерву, богиню мудрости и войны. Но этот сезон мореходства запомнится в веках не из-за войн, которыми якобы управляет Минерва.

Я стоял на пристани и смотрел на приближающийся к берегу корабль матери. Меня так трясло, что Аникет, заметив это, взял меня за руку.

– Успокойся, – произнес он, – у тебя есть цель, не отступай от нее.

Послышался громкий лязг, и корабль, вздрогнув, остановился у деревянной пристани. Моряки, соскочив с палубы на мостки, быстро пришвартовали корабль, потом опустили трап, и на его верхних ступенях появилась мать. Она с царственным видом оглядела гавань. Легкий бриз развевал ее платье; шелк обнимал крепкое тело, подчеркивая все его изгибы. Она увидела нас и спустилась по покачивающемуся трапу.

Я развел руки, заключил ее в объятия и поцеловал в щеку.

– Приветствую тебя! – воскликнул я.

Мать огляделась по сторонам.

– Вижу, и адмирал здесь, – заметила она.

– Для меня большая честь приветствовать тебя, Августа, – сказал Аникет и отступил, чтобы не помешать моему разговору с матерью.

– Полагаю, он уже освоился в своей новой роли, – фыркнула мать. – Вольноотпущенники – мастера в таких делах.

Я предвидел ее выпад, поэтому просто улыбнулся и сказал:

– Как же я рад тебя видеть! – затем повернулся и широким жестом обвел покачивающиеся на воде лодки. – Все в гавани рады твоему прибытию на празднество!

Я указал на предназначенный ей в дар корабль.

– О, он великолепен, – сказала мать, – и, как я погляжу, совсем новый, позолота так и блестит. Чей он?

– Твой, – ответил я. – Это мой тебе приветственный дар.

– Мне? – озадаченно переспросила она, вместо того чтобы улыбнуться и радостно хлопнуть в ладоши.

– Да, моя дорогая мать, дарю тебе его со всей сыновней любовью.

Признаюсь, проглотить неразделанную тушку кролика мне было бы гораздо легче, чем произнести эти слова, но я это сделал. Мать не торопилась обрадоваться дорогому подарку.

– Такой красивый, – сказала она. – Но у меня есть свой корабль, зачем мне два? Что мне с ними делать?

– Ну… один ты можешь оставить здесь, а на втором вернешься в Антиум.

Мы подошли ближе к кораблю, и она залюбовалась позолоченной резьбой и отполированными бронзовыми уключинами.

– Уверяю, я позаботился, чтобы обстановка полностью соответствовала твоему вкусу.

– Благодарю, дорогой сын, но не слишком ли это щедрый подарок? – Она отвернулась от пристани, как будто потеряла всякий интерес к новому кораблю. – Сегодняшний пир меня вполне устроит. Полагаю, на вилле Отона найдется комната, где я смогу переодеться?

– О, конечно. – Я указал на виллу на склоне холма. – Все в твоем полном распоряжении.

– А почему ты решил пировать на его вилле, а не на своей? – чуть заметно нахмурилась мать.

– Просто для разнообразия. Когда устраиваешь веселье в одном и том же месте, неминуемо наступает пресыщение.

Такой ответ мать устроил, и она в сопровождении своих слуг отправилась к Отону.

Как только мать скрылась из виду, я подошел к Аникету:

– Она что-то заподозрила. И насчет нового корабля сомневается. Что, если она не захочет принять подарок и подняться на борт?