Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 36)

Мать, понятное дело, была права, я и сам не раз об этом задумывался. Но мы делали все, чтобы выдвинуть меня на первый план, а если природа возьмет верх – что ж, тут мы ничего не сможем поделать. Примерно это я и сказал матери.

– Ты готов занять его место, если появится такая возможность?

– Я слишком молод. Разве возможно стать императором в столь юном возрасте? Нам нужно время.

– Тебе шестнадцать, ты достаточно взрослый.

– Да, при условии, что я – Александр Великий, – рассмеялся я.

– Возможно, он тоже не думал, что готов: смерть его отца была неожиданной.

И подозрительной. А еще его ситуация до жути походила на мою. Филипп выбрал себе очередную молодую жену, та родила ему сына, и мать Александра опасалась, что тот потеснит ее сына. Убийство Филиппа пришлось для нее очень кстати.

– Неожиданной, но, конечно, не желанной, – заключила мать.

Я не рискнул спросить, что у нее на уме. Убийство Британника? Я ничего не хотел об этом знать, ведь в таком случае мне надо было либо согласиться на это, либо выступить против и предотвратить. Таким образом, я или оставался честен, но с пустыми руками, или становился убийцей, но при этом императором.

– Сенека говорит, что нет того, чья смерть не принесла бы облегчения хотя бы одному человеку, – припомнил я.

– Мудрое суждение. Я знала, что он станет тебе хорошим учителем. – Она вздохнула. – Слишком уж жарко. Теперь, когда мы все решили, я, пожалуй, вернусь во дворец и посижу в тени у фонтана.

Я развернулся и дальше пошел один. Теперь, когда она решила, – о боги… Я не выразил согласия, но и не сказал «нет». Получается, я оставил все на ее усмотрение. В конце концов, до этого дня она с помощью различных маневров, заговоров и убийств довольно успешно устраивала мою жизнь. Но я еще не задавался вопросом – хочу ли я стать императором? Мне казалось, что узнаю, когда придет время. Думал, успею набраться ума и не надо будет ломать над этим голову. Вышло иначе – надо было принимать решение.

Спускаясь с холма, я вышел за территорию Форума. Жара накатывала волнами, принося с собой запахи увядших цветов, пережаренного мяса и человеческого пота. На меня никто не обращал внимания, а если кто-то и смотрел в мою сторону, то кого он видел? Молодого человека с довольно приятными чертами лица… но никак не императора. Юношу, вольного идти сквозь толпу и при этом оставаться незамеченным. Если же этот юноша вдруг станет императором, его лицо будут узнавать в любом уголке империи – если не лично, то по изображению на монетах.

Хочу ли я стать императором? Смогу ли я им быть? Это два разных вопроса.

Я шел, не разбирая дороги, и постепенно вышел к ближайшему к Палатину Целийскому холму. Его покатый склон словно манил к себе, и я стал подниматься. В тени олив и кипарисов идти было не так утомительно, и, что радовало, людей здесь было гораздо меньше, чем на Форуме.

«Думай», – говорил я себе, а в голове крутилось одно слово: император, император, император.

Дома по обе стороны дороги стояли просторные и богатые, но не такие, как особняки аристократов с их показной роскошью. Здесь селились магистраты, преуспевающие торговцы и вышедшие в отставку генералы. Не обязательно быть императором, чтобы безбедно жить в таком приятном месте. Я шел, погруженный в свои мысли, и тут услышал гомон спускающейся по улице толпы. Встряхнувшись, я увидел, что все в траурных одеждах, и вдруг понял: улица мне знакома. Стены цвета охры, кипарис… Я уже бывал здесь, но когда? Когда? Не сбавляя шага, я приблизился к процессии, и когда поравнялся с ее концом, из дома вынесли гроб. Дом – да, в этот самый дом меня приводил Аникет. Дом Александра Гелиоса. Я остановился и склонил голову в знак уважения к покойному.

Знак. Это был знак свыше. И не над чем ломать голову и задаваться вопросом: как случилось, что я оказался здесь именно в этот день? Одна эпоха завершилась. Ушел последний из детей Клеопатры. Но разве в моих жилах не течет кровь Антония? Их история не заканчивалась – скорее обретала новое начало.

У меня сохранилась монета, подарок Гелиоса. Ее монета. И в этот момент я будто бы снова услышал его голос, услышал слова, которые навсегда запечатлелись в моей памяти: «Передаю и доверяю тебе ее – ее мечты и амбиции».

Как бы поступила Клеопатра? Стала бы колебаться, если бы судьба дала ей шанс стать императрицей?

XXVIII

Между первым упоминанием о возможном деянии и его совершением я оказался в странном мире, где всё словно зависло в пустоте и лишь изредка перемежалось отрезками нормальной жизни. Ночами я лежал без сна, ворочался, обуреваемый тревогой, и все лишь для того, чтобы пробудиться, словно в забытьи, и снова почувствовать, как память впивается в меня своими острыми клыками. Я вскакивал с постели и торопливо одевался, как будто дневной свет и шелка могли стереть из памяти приснившийся кошмар.

И все это время нас, словно купол, накрывало некое подобие нормальности. Семейные ужины, наставления Сенеки, походы в город с Тигеллином… все это никуда не делось. Хотя плотские утехи уже не радовали меня, как прежде. Я продолжал овладевать навыками колесничего, а вот уроки музыки брать перестал – не хотелось смешивать красоту с грязными временами.

Мать втянула меня в решение крайне неприятных задач, и я не осмелился ей перечить. Признаюсь, на тот момент я не был уверен, что она и меня не планирует уничтожить. И вот однажды я стоял перед матерью в ее покоях. В покоях Августы, куда я крайне редко осмеливался зайти. Пол из черного мрамора отражал инкрустированные золотом стены. Кушеток было великое множество и на любой вкус: на ножках из слоновой кости; со спинками из резного дерева; такие высокие, что без подставных ступенек не забраться; или вполне низкие, чтобы, напившись, свалиться с них без каких-либо последствий. В общем, обстановку здесь было не сравнить с ее аскетичным существованием на Понтии.

– Да, мне нравится быть Августой, – сказала мать, словно прочитав мои мысли, и это не прибавило мне уверенности в себе. – Говорят, имущество и репутация ничего не стоят, но, поверь, так говорят только те, кто не имеет ни того ни другого.

– Полностью согласен. Моя постель сейчас гораздо удобнее, чем та, на которой я спал на вилле тети Лепиды.

Вот только там я спал спокойнее.

Улыбка оживила лицо матери. Ее глаза сияли.

О боги, мы даже думали одинаково. Но это и немудрено, между нами всегда была особая связь, нам и слов не надо – мы с тобой как одно целое.

Тогда почему ты внушаешь мне страх? Или я сам себя боюсь? И почему мне снятся эти постыдные сны? Они и днем преследуют меня, причем такие реалистичные, что я ощущаю тепло твоей кожи на своих ладонях. Нет, мы с тобой разные, мы с тобой – два абсолютно разных человека.

Мать подошла ближе и протянула мне кубок со свежевыжатым виноградным соком. И конечно, этот кубок был из чистого золота.

– Хочу поговорить о твоей тете Лепиде, – сказала она.

Я почувствовал невероятное облегчение. Не о Британнике. Не о Клавдии. И не об Октавии.

– И что Лепида?

– Я затеваю суд и хочу, чтобы ты дал против нее показания.

– Суд? Для чего тебе это?

Мать отвернулась – грациозно, как только она умела, – и глянула на меня через плечо:

– Лепида опасна. Она плетет заговоры против меня и против Клавдия. Она не простит ему смерти дочери и мужа. Ее надо остановить.

Я уже давно пытался понять, почему тетя не обратила свой гнев на Клавдия, притом что Мессалина заслуживала своей участи. В глазах матери дочь всегда невинна. Мне стало смешно от того, как яростно мать изображала из себя защитницу Клавдия. Возможно, убийство Клавдия было для нее чем-то вроде привилегии, и она не собиралась никому ее уступать.

– И как ты об этом узнала? – спросил я.

– От меня ничего не ускользнет. – Мать многозначительно на меня посмотрела. – В детали можешь не вдаваться, но тебя, вероятно, вызовут в качестве свидетеля.

– И в чем же ее обвинят?

Я бы не смог солгать. Не смог бы! Да и какой из меня свидетель, если я покинул ее дом более десяти лет назад?

– В колдовстве.

В преступлении, караемом смертной казнью.

– Я знаю, ты был свидетелем колдовства, когда жил у нее на вилле.

У меня даже тошнота подкатила к горлу от этого воспоминания… Маг вселяет в меня сны, которые должны передаться Клавдию и послужить спасению Силана.

– Маг у нас есть, он дал признательные показания, тебе остается лишь подтвердить то, чему ты был свидетелем.

Но все, чему я тогда был свидетелем, казалось вполне невинным. Лепида просто хотела спасти своего достойного и честного супруга, который отказал похотливой Мессалине, за что та и решила с ним поквитаться.

– Даже если все правда, это не значит, что она сейчас плетет против кого-то заговоры.

– Меня не волнует, правда это или нет. Для меня главное то, что можно выдать за правду. Она практиковала магию – этого достаточно.

– Ты чудовище. – Ну вот, наконец я сказал это вслух. – Я этого не сделаю.

– Еще как сделаешь! – Мать посмотрела на меня с прищуром. – А если нет, я тебя уничтожу.

– И это, Августа, ударит по тебе гораздо сильнее, чем по мне. Подумай, все годы, что ты мне посвятила, будут потрачены зря. Все стрелы пролетят мимо цели.

– Поверь, в моем колчане хватает стрел. И неужели ты думаешь, что ты такой один на свете?