Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 25)

– Я способен мыслить сам. И вот тебе одна из моих последних идей – я не женюсь на Октавии. – (У матери глаза полезли на лоб.) – В следующий раз посоветуйся со мной, если надумаешь принимать решение, влияющее на всю мою жизнь.

– Как я могла с тобой посоветоваться? Тебя не было рядом, когда Клавдий это предложил. Он способен за час изменить свое решение, я просто не могла тянуть с ответом. Дорогой, не расстраивайся. Сколько еще времени пройдет, прежде чем все это случится!

– Она мне не нравится! И никогда не понравится!

Я видел, что мать искренне меня не понимает.

– При чем здесь это?

– При всем! Как я буду с ней жить? Обнимать ее? Целовать? – Тут меня чуть не стошнило. – И всякое другое?

Мать рассмеялась: после моих слов ей явно стало легче.

– И это все? Чушь, даже не думай об этом. Тебе не придется терпеть ее рядом. Для всего другого найдется девушка, которую ты сам для себя выберешь, а с Октавией будешь видеться в редких случаях, на приемах и тому подобное.

– Я не стану так жить!

– Что за глупые идеи! Где ты их набрался? Скажи, какую жену ты воображаешь в своих фантазиях?

– Я ничего не воображаю и не придумываю себе жену. Мне, вообще-то, одиннадцать. Но будь моя воля, я бы хотел встретить ту, которую полюбил бы до безумия. Ту, которая будет похожа на меня, но только лучше; ту, на которую я смотрел бы и не мог насмотреться.

Мать выслушала все это и надменно усмехнулась:

– Ты, я вижу, начитался мифов. – Она недобро глянула на Аникета. – Всякой греческой чуши. Ясон и Медея, Орфей и Эвридика. И что с ними стало? А Парис и Елена? Их любовь привела к падению Трои! Мы ведь не хотим, чтобы подобное случилось с Римом?

– Я на ней не женюсь!

– Поживем – увидим. Время еще есть, через несколько лет твое отношение к браку может кардинально измениться. Завтра я пошлю на виллу за твоими вещами. Теперь императорский дворец – твой дом.

Мне следовало уже привыкнуть к внезапным переменам – слишком много их случалось в моей жизни. Но всегда приходится выбирать: либо ты не привязываешься ни к чему вокруг, понимая, что связь эту неминуемо придется разорвать, либо делаешь все, чтобы укрепить эту связь и не дать ее разорвать. Мне ближе второй вариант.

Я много гулял по вилле Криспа, научился ценить росписи на красном фоне стен и вид с балкона. Все это стало дорого мне – все, даже шорох веток сосны, которые касались моего окна ветреными ночами. Императорский дворец манил, пугал и, казалось, был наполнен эхом самых разных воспоминаний, по большей части плохих. Я словно переправлялся через пучину, вот только на берегу меня не ждал Харон со своей лодкой.

Но хотя бы близкие люди переезжали вместе со мной: Аникет и Берилл, Александра и Эклога, мои кормилицы с рождения, а ныне – спутницы. И конечно, еще множество слуг, которые полагались мне в соответствии с моим новым статусом.

Жизнь большинства людей меняется медленно и потому незаметно: она – как извивающаяся лента дороги, повороты которой можно оценить, только оглянувшись назад. Но я переступил порог дворца не как гость, а как его обитатель по праву и сразу понял, какой значимой была эта перемена в моей жизни.

У меня теперь было две комнаты: из одной открывался вид на Форум, окна второй выходили в сад. Пол из черно-белой мозаики остался в прошлом, теперь я ступал по красному и зеленому мрамору. Узкая кровать с простыми покрывалами тоже осталась в прошлом, меня ожидало широкое ложе на ножках из черного дерева, выложенное подушками с лебяжьим пухом.

На круглом столе из цитрусового дерева стояли серебряный кувшин и поднос. Стены цвета светлой охры являли прекрасные, исполненные в сине-зеленых тонах росписи – сады и морские пейзажи, – а на дальней стене, той, что освещалась с юга, было три мозаики, на которых в мельчайших деталях изобразили голубей, лавр и розы.

Мои игрушечные копии колесниц, зачитанная «Илиада» и даже браслет-оберег со змеиной кожей – все эти дорогие моему сердцу вещи в императорских покоях казались какими-то жалкими трофеями, если не самым обычным старьем. Они одиноко лежали на мраморном столе. Их было не сравнить с моей новой великолепной бронзовой копией биги[25]. Колесница была такой совершенной, что, глядя на нее, я готов был поклясться, что еще чуть-чуть – и она перевернется на следующем рискованном повороте.

– И как? – с улыбкой спросил появившийся на пороге комнаты Клавдий. – Н-нравится? Это мой т-тебе подарок.

– Очень красиво. Просто дух захватывает. Она прямо как настоящая.

– Я знаю, что ты любишь гонки колесниц. И если они т-так тебе нравятся, я куплю тебе л-лошадей для гонок в Большом цирке.

– Правда?

– Да.

Клавдий подковылял ближе и положил мне на плечи тяжелые руки.

– Я понимаю, т-тебе сейчас нелегко. Но я п-постараюсь, чтобы тебе стало легче. И хочу сказать т-тебе – я горд, что ты стал членом м-моей семьи.

– И я очень тебе благодарен.

– Перемены бывают м-мучительными. Я прошел через многие. Но мы – мы должны научиться через них п-проходить.

Конечно же, Клавдий был прав. Он испытал множество перемен и выжил, так и я должен прожить и пережить все выпавшие на мою долю перемены.

Моя обычная льняная и суконная одежда тоже осталась в прошлом, на смену ей пришли шелка и тончайшая шерсть. Грубую блеклую тогу сменила белая с полосами из настоящего пурпура по краю, а не его дешевого заместителя[26]; мои сандалии с жесткой подошвой для бега по каменистой земле сменились мягкими, из козлиной кожи.

В моей комнате появились большие зеркала из отполированной бронзы, так что я впервые увидел себя таким, каким меня видели другие. Обычное оливковое масло, которым я смягчал кожу, уступило место золотистым маслам из Либурнии. Я хорошо помнил истории о смертных, которые поднимались на гору Олимп и там пили нектар и амброзию, после чего становились бессмертными, а их земные атрибуты заменялись небесными. И вот теперь я проживал все это в своей реальной жизни.

А для моей матери все это было чем-то вроде возмещения или возврата в исходное состояние. Высокий статус принадлежал ей от рождения, и теперь она, собрав по кусочкам свою разрушенную жизнь, просто жила дальше. Дочь презумптивного императора, сестра другого, а теперь – жена третьего.

Примерно это я и сказал однажды днем, когда она возлежала на кушетке в одной из моих комнат.

– И мать будущего императора, – ответила на это она и сладко потянулась.

Только в этот момент я осознал, что у нее истинно кошачья пластика. Я растерялся: она хочет сказать, что беременна? Казалось бы, дело обычное, но мне стало тошно, даже не тошно, а плохо. Хладнокровная убийца, она внушала мне ужас, но она была моей, и только моей матерью, и я, несмотря ни на что, ни с кем не собирался ее делить.

– Благословенная новость, – вежливо сказал я.

Я был одержим этой женщиной, но разговаривали мы, как на официальном приеме, не выказывая своих чувств, и главное всегда оставалось невысказанным. Мать снова потянулась, села и обхватила колени руками.

– Я предчувствовала, что это случится, – улыбнулась она, – и первым сообщаю об этом тебе.

– И когда же это случится? – как можно спокойнее спросил я.

Мать, вздохнув, встала с кушетки и подошла к столику, на котором, как и всегда, стоял кувшин со свежевыжатым соком. Она налила сок в кубок из зеленого стекла. Мне казалось, это длилось целую вечность. Отпила глоток.

– Очень скоро. Возможно, в следующем месяце. Но…

Она была стройной и ничуть не располнела. Мать рассмеялась – не просто рассмеялась, а захохотала и согнулась от смеха; затем подошла ко мне и взяла мое лицо в холодные ладони. Мать все смеялась, а когда наконец успокоилась, сказала:

– О, видел бы ты себя! Что за выражение! Стоит миллиона сестерций. Император обретет сына, а не я. – Она опустила руки. – Клавдий согласился усыновить тебя. Ты будешь сыном императора. Ты получишь новое имя и, приняв его, станешь следующим императором.

– Но…

Сначала меня лишили дома и свободы, а теперь отбирают имя и семью?

– А зачем, по-твоему, я за него вышла? Чтобы стать императрицей? Нет, это все, чтобы ты стал императором.

– Но…

– Хватит уже блеять, как слабоумный! Хотя если слабоумный не может стать императором, то и Клавдий бы им никогда не стал. Но ты не слабоумный, нет, ты умный, иногда даже слишком умный для своего возраста. Так улыбнись, Луций. Улыбнись – ты близок к тому, что уготовила тебе судьба, к своему предназначению.

– Мое предназначение…

Я-то думал, что сам буду определять свою судьбу, а не приму ее из рук матери.

– Это наша с тобой судьба, – сказала она. – После твоего рождения я посетила астролога-халдея. Он посмотрел на твой гороскоп и сказал, что твое предназначение – стать императором, но, став им, ты убьешь меня. Я же на это сказала: «Пусть убивает, лишь бы царствовал». Если бы я хотела избежать того, что нам с тобой уготовано судьбой, убила бы тебя еще во младенчестве. Удушить младенца просто, это всегда выглядит естественно – младенцы очень часто умирают. Так что, держа тебя на руках, я знала, что могу это сделать, но не сделала. И вот результат – мы с тобой, ты и я, в императорском дворце.

– Этого не будет. Никогда.

– О какой части пророчества ты сейчас говоришь?

– О твоей смерти. Я бы ни за что не… Я никогда, ни за что тебя не убью. Я – не убийца.