Маргарет Джордж – Елизавета I (страница 40)

Он нарек меня Елизаветой в честь своей матери, велел перепечатать прокламации, возвещавшие о рождении принца, и устроил мне пышные крестины, куда были приглашены все сановники королевства.

За пределами его страны никто не признал меня законной наследницей, и хитроумная церемония, которую он придумал, чтобы продемонстрировать противоположное, имела обратный эффект.

Шестьдесят лет назад… В этом году первые сентябрьские дни выдались жаркими – а как было в тот год? Обливалась ли моя мать потом, переходя из комнаты в комнату в запертых покоях? Молилась ли о прохладе, когда у нее начались роды? Мне тоже хотелось, чтобы погода была попрохладнее. Удушающий зной отнюдь не помогал облегчить приступы жара, которые все еще случались время от времени. Я бродила по комнатам, в которых, казалось, незримо витал дух моей матери, и пыталась представить, что она чувствовала тогда, как будто это каким-то образом могло на краткий миг вернуть ее мне.

Я совсем ее не помнила. Как ни старалась, не могла воспроизвести в памяти ни ее лица, ни ее голоса. Я приказала сделать перстень, на котором ее миниатюрный портрет соседствовал с моим, но это был единственный способ бросить на нее взгляд в течение дня. Не слишком-то хорошая замена. Вот тут ступали ее ноги… Вот тут она, должно быть, разворачивалась, облокачивалась на подоконник и выглядывала из окна, чтобы полюбоваться широкой рекой, подставляя лицо дуновению ветерка. Она ускользала от меня, точно тень.

Я запретила все чествования по случаю дня рождения. Мне не хотелось напоминать никому, сколько мне лет. Шестьдесят – само это слово звучало как синоним старости, вызывая в памяти другие слова, такие как «седобородый», «дряхлый», «маразматик», «подагра», «древний», «немощный», «выживший из ума». Я знала наверняка, потому что много лет назад сама так считала. Теперь же я стала исключительно чувствительной ко всем подобным словам, а это свидетельствовало о том, что я сама оказалась в этой точке… или боялась, что другие так подумают.

Я по-прежнему была статной и крепкой и на здоровье не жаловалась. Мои волосы под париками поблекли и стали скорее медовыми, чем огненно-рыжими; в них уже змеились седые пряди. Мне требовались очки, чтобы читать, иначе буквы расплывались, превращаясь в бессмысленные черные закорючки. Я быстрее уставала и по утрам бывала раздражительна. Но все это незначительная плата старине Хроносу, и жаловаться мне было грех. Годы пока что щадили меня.

Никто в моей семье не жил так долго. Среди английских королей долгожителей почти не встречалось. Я хорошо знала историю и могла сказать, что после Нормандского завоевания лишь пятеро дожили до шестидесяти, включая самого Вильгельма Завоевателя, который не дотянул до этого рубежа лишь совсем немного. Я была благодарна.

Сделаю-ка я себе подарок ко дню рождения и займусь своим любимым делом: переводом философского трактата. За кого бы взяться? Это должен быть кто-то, кого я никогда не пыталась переводить прежде, кто-то непростой, чтобы задача была мне интересна. Я остановилась на «Утешении философией» Боэция, сочинении, которое ученый написал более тысячи лет назад в преддверии казни по приказу императора Теодориха Великого. Если уж он находил утешение в философии, сидя в тюрьме в ожидании смерти, то я, которой не грозило ничего ужаснее шестидесятого дня рождения, точно могла найти его в ней.

Боэций писал на латыни, переводить с которой я всегда любила. Емкость латинских выражений неизменно приводила меня в восторг. Мысль, изложенная в шести предложениях на английском, на латыни вмещается всего в три. Как же хорошо, что язык древних римлян дошел до наших дней, напоминая нам о красоте их культуры.

Остаток дня, который я провела за своим письменным столом, роясь в бумагах и подыскивая слова, пролетел незаметно. Заходящее солнце било в окна, отчего жара делалась еще более невыносимой. Я уже собиралась отложить перевод и послать за прохладительным напитком, когда в комнату вошла моя дорогая Хелена.

– Мои наилучшие пожелания к… – заговорила она, сделав небольшой книксен.

Я встала и приложила палец к губам:

– Нет, моя дорогая. Сегодняшний день ничем не отличается от всех прочих.

Она все поняла. Но пришла она сюда не затем, чтобы меня поздравить.

– Меня попросили доложить вам, что прибыли неожиданные гости. Из Ирландии.

Ирландия! Неужели вернулся Уильям Фицуильям, мой лорд-губернатор? Плохие новости? Испанцы высадились в Ирландии? Ничего хорошего я не ждала. Мы были номинальными властителями Ирландии, и так дело обстояло на протяжении многих столетий, но наша власть там была весьма шаткой.

– Она ожидает в караульной.

– Она?

– Пиратка. Королева пиратов, мать всех мятежей в Ирландии.

– Грейс О’Мэлли?

Мы с ней состояли в переписке; она обратилась ко мне от имени своего сына, которого взял в плен мой губернатор в Коннахте. Я послала ей список из восемнадцати вопросов, на которые хотела получить ответы, прежде чем продолжать, но так их и не дождалась. Если бы ее ответы мне понравились, я бы помогла ей. Она расположила меня к себе первым же письмом, в котором обращалась ко мне с просьбой «даровать верной и преданной подданной Вашей право на протяжении всей ее жизни карать огнем и мечом всех врагов Вашего Величества невозбранно». Она определенно могла мне пригодиться и, судя по тому, что я о ней знала, свои обещания держала твердо. Она ходила на своих кораблях, одинаково хорошо владела мушкетом и шпагой и лично участвовала в сражениях – один раз даже с турками!

– Да. Она стоит на якоре в Темзе перед дворцовой пристанью. Говорят, на море она не уступает самому Дрейку.

Это, разумеется, было совершенно невозможно. Она не совершила кругосветного путешествия, с боями проложив себе путь вдоль самой южной оконечности Южной Америки и обнаружив новый путь в Тихий океан. И тем не менее она могла быть превосходной мореплавательницей и без подобного героизма.

– Я приму ее вместе с остальными придворными. – Пусть при этом будут все, кто находится во дворце. – В присутственном зале.

Хелена поспешила прочь, оставив меня размышлять о подлинных целях, с которыми явилась сюда эта женщина. Теперь с моим шестидесятым днем рождения будут связаны неожиданные воспоминания, так что его я уж точно не забуду.

Я ждала на троне в присутственном зале. Длинная череда окон была призвана дать мне возможность хорошенько разглядеть Грейс О’Мэлли. Наспех собранные придворные выстроились по обе стороны прохода, точно певчие на хорах: всем было до смерти любопытно своими глазами увидеть знаменитую женщину. А что ожидала увидеть я? Замарашку со спутанными волосами в волчьей шкуре? Или в пиратской одежде: мужских брюках и ботфортах?

– Грания О’Мэлли, – возвестил церемониймейстер. – Грейс О’Мэлли.

Дверь распахнулась, и в зал вступила рослая рыжеволосая женщина в красивом платье. К ней подошли двое моих гвардейцев, и капитан приказал произвести церемониальный обыск. Она вытянула вперед руки, чтобы облегчить им задачу.

– Кинжал! – закричал один из них и выдернул его из ножен.

Остальные гвардейцы обнажили шпаги и направили их в ее сторону.

– Вы явились ко мне с кинжалом?

Не собиралась же она напасть на меня при стольких свидетелях? Она молча смотрела на меня и ничего не отвечала. И тут я сообразила, что она не говорит по-английски. Ну разумеется. Я перешла на французский, но ответом мне был все тот же непонимающий взгляд. Тогда я попробовала обратиться к ней на валлийском, надеясь, что наконец-то нашла человека, с которым смогу поговорить на нем. И тут неудача.

– Есть здесь кто-нибудь, кто говорит по-ирландски? – спросила я. – Может, вы, Фрэнсис?

Бэкон, кажется, знал все на свете, так что я не удивилась бы, заговори он на этом языке. Он сделал неуверенную попытку произнести пару фраз. Потом заговорила она. Голос у нее оказался низкий и звучный.

– Ваше величество, она знает латынь, – с облегчением сказал Бэкон. – И спрашивает, говорите ли вы на ней.

– Разумеется, говорю! – И только что провела всю вторую половину дня, думая на латыни; весьма кстати. – Фрэнсис, сможете переводить для придворных?

Тот кивнул.

– Зачем, мистрис О’Мэлли, вы тайком пронесли в этот зал кинжал? – спросила я.

– Я не таилась, ваше величество. Я ношу его совершенно открыто. Он нужен мне для самозащиты. Желающих убить меня вовсе не так уж и мало.

– В Ирландии – возможно, но не здесь.

Я слышала, что на нее было совершено несколько покушений, но в Ирландии все постоянно пытались убить своих врагов. Грейс перехитрила и переиграла всех своих убийц.

Она улыбнулась мне, продемонстрировав полный рот ослепительно-белых и крепких зубов.

– Здесь, там, повсюду.

– Можете подойти к трону, – кивнула я.

Она приблизилась ко мне, но, дойдя до того места, где ей полагалось поклониться, как ни в чем не бывало прошла дальше. Гвардейцы ухватили ее за локти и остановили.

– Вы забыли склониться, как надлежит перед государыней, – напомнили они.

– Я не забыла, – отрезала она. – Но я не склоняюсь перед вами как перед королевой Ирландии, ибо я не признаю вас таковой. Я признаю ваше владычество единственно как королевы Английской.

– Тогда поклонитесь королеве Английской как гостья, а не как подданная.

Раны Господни, она испытывает мое терпение!