Маргарет Джордж – Елизавета I (страница 37)
– Неуклюжая шутка, – поморщилась я.
– А другая – что кое-кто с удовольствием променял титул первооткрывателя новых земель на первооткрывателя дверей в опочивальни новых девиц.
Тут уж я не удержалась от смеха.
– Остроумно, – признала я, все еще негодуя, но уже не так сильно. – Придется Славсеру Солтеру поучиться держать себя в руках в Тауэре.
– Вы об этом слышали? – фыркнул Роберт.
– У меня есть глаза и уши повсюду, – напомнила я.
Однако я больше не была той всеведущей государыней, какой они привыкли меня знать. Придется мне лучше стараться. Любовные похождения славного сэра Уолтера по большому счету не имели никакого значения. Но вдруг от моего внимания укрывалось и то, что имело?
Был поздний вечер. В моих покоях, по обыкновению, собрались картежники и сплетники; из своей опочивальни я слышала их болтовню, но сама выходить к ним не хотела. Все они, без сомнения, обсуждали внезапный отъезд Бесс. О ее тайном замужестве и его причине наверняка было известно очень многим, и мне оставалось лишь гадать, сколько еще могла продолжаться эта дерзкая игра, прежде чем мне стало бы обо всем известно.
Кэтрин подтащила ко мне по полу маленький сундучок. Остальные мои фрейлины уже улеглись, и в их комнате мерцало лишь несколько свечей.
– В спешке она кое-что забыла, – сказала Кэтрин.
Она провела ладонью по округлой резной крышке. Под ручкой блестели инкрустированные золотом буквы «ЕТ».
ЕТ. Мои инициалы. Любопытно. Сказав себе, что я имею полное право открыть сундучок – в конце концов, негодяйка Бесс его бросила, – я приподняла крышку и заглянула внутрь. Моим глазам предстала мешанина лент, помад и носовых платков. Ничего ценного среди них, к облегчению моему, не обнаружилось. Я вытащила обшитый кружевом платок и едва не задохнулась от ударившего в нос аромата духов. Лилия. Запах этот я терпеть не могла, потому что он напоминал мне о смерти, несмотря на то что лилия традиционно символизировала Пасху.
Кэтрин удалилась, оставив меня перебирать содержимое сундучка без посторонних глаз. До чего же хорошо она меня знала. Какое благо иметь подругу, которая закрывала глаза на мои недостатки и видела во мне лишь хорошее.
Я запустила руку на самое дно и обнаружила там несколько сложенных листков. Зная, что не следует читать их, но не в силах удержаться, я откинулась на спинку кресла и поднесла первый к скудному свету.
Это было стихотворение. Уолтер, как и все остальные при моем дворе, баловался стихосложением. Немалое количество его стихов, обыкновенно густо уснащенных аллегориями и классическими аллюзиями, было посвящено мне. Я была и Диана, целомудренная охотница, и Цинтия, лучезарная богиня луны, которой поклонялись пастухи. Как там он еще меня называл? Афиной, мудрейшей среди смертных, неколебимой защитницей государства. Этими тремя перечень девственных богинь исчерпывался. Была, конечно, еще Гестия, но образ покровительницы семейного очага не слишком со мной вязался.
Чернила были достаточно темными, чтобы я могла разобрать слова даже в тусклом свете свечи.
Листок задрожал у меня в руках. Я продолжала читать слова, не в состоянии поверить своим глазам. Уста из меда. Надо же было додуматься! Что же до плоти… меня передернуло. Какая вульгарность!
Мне никто ничего подобного никогда не писал – и не напишет. Во-первых, потому, что мое королевское достоинство не позволяло подобной развязности; во-вторых, потому, что я как женщина не вызывала ни у кого подобных побуждений.
Я достала последнее письмо Лестера ко мне и перечитала его уютные знакомые обращения. «Простите Вашего бедного старого слугу… моя великодушная госпожа… облегчение ее недавних болестей… счастливое избавление… смиреннейше целую Ваши ступни…»
Ступни. Не уста.
Я вернула листки обратно: ее – в сундучок с лентами, свой – в маленькую шкатулку у кровати. Потом опустила глаза на тонкие, но теперь увитые набухшими венами пальцы. Коронационный перстень, который я надела в день вступления на престол, выглядел в точности так же, как тогда. С годами золото совершенно не потускнело, а изящный рисунок лишь слегка сгладился. Я ни разу не снимала его, он был со мной на протяжении всего моего правления, каждый день. Он защищал меня, делал непохожей на всех остальных женщин. Не будь его, какие стихи мне посвящали бы, какие клятвы жарким шепотом давали бы в темноте опочивальни? Чьей женой я могла бы быть?
Вместо этого я была замужем за Англией. Единственным мужем, который никогда не постареет, не предаст и не покинет меня.
23
Я нерешительно погладила инкрустированный драгоценными камнями миниатюрный череп на золотой цепочке. Надеть его или не надевать? Отгонит ли он чуму? Мне предстояло присутствовать на церемонии открытия парламента; торжественную процессию отменили из-за распространения в Лондоне чумы, и я намеревалась прибыть прямо к зданию по реке, на барке. И тем не менее перед входом будут толпы, не говоря уже о толпе в самом парламенте. Нет, не стоит. Не хочу выглядеть суеверной паписткой. Я оставила череп лежать в шкатулке.
Его подарил мне Эссекс после того, как я назначила его членом Тайного совета. Он рассыпался в благодарностях и клялся служить мне верой и правдой. По правде говоря, я уступила его просьбам и назначила советником, несмотря на его позорное поведение во Франции; после возвращения он поразил меня своей неутомимой командой собирателей сведений в Эссекс-хаусе, возглавляли которую братья Бэкон. Фрэнсиса я знала раньше, человека умнее не было во всей Англии. Энтони, по слухам, интеллектом не уступал брату, но отличался слабым здоровьем – страдал подагрой, камнями и плохим зрением. «Джентльмен с никуда не годными ногами и светлой головой», как охарактеризовал его кто-то.
Эссекс, сменивший заграничные поля сражений на поприще внутренней политики, пропихнул по меньшей мере восьмерых своих сторонников в палату общин. Кроме Фрэнсиса Бэкона, от графства Стаффордшир там заседал и отчим Эссекса, сэр Кристофер Блаунт. Кажется, он намеревался сколотить партию.
Моя барка скользила по тускло-оловянной поверхности воды, направляясь в парламент. Великий пост еще не начался; в этом году Пасха была поздней. Но промозглая безрадостная погода наводила на мысли о смирении плоти и грубых власяницах. Поскольку я намеревалась просить у парламента денег, одета я была просто и скромно, под стать настроению.
На пристани уже толпились люди, на их изможденных лицах и покрытых пятнами шелушащихся щеках лежала печать зимних тягот. Как же мы все ждали конца зимы! Я улыбнулась и помахала, приняла от них записочки и подарки и поспешила внутрь. Чума не дремлет.
Спикер проводил меня в зал. Я не собирала парламент четыре года. Субсидия, которую выделил мне тот, что был созван в 1589 году, только-только подошла к концу. Королевская казна отчаянно нуждалась в деньгах. Они должны одобрить новую сумму.
Члены парламента почтительно поднялись, и лорд – хранитель королевской печати попросил их садиться, прежде чем приступить к торжественной речи. Я уселась на трон подле него и стала слушать.
Он быстро перечислил наши насущные заботы. Все их можно было коротко суммировать одним словом: Испания.
Вместо того чтобы с позором уползти обратно в конуру после бесславного поражения армады, Филипп еще больше расхрабрился. Он быстро восстановил флот, построив новые корабли по образу и подобию наших, так что теперь их число вдвое превышало то, каким они располагали в 1588 году, а конструкция стала более совершенной, – и напрямую пошел походом против протестантского мира Франции и Нидерландов. Он вступил в сношения с некоторыми лордами в Шотландии, намереваясь грядущим летом высадить там войско в двадцать пять тысяч человек и то же самое проделать в Ирландии, чтобы потом оттуда напасть на нас. Вдобавок он мутил воду в Германии и Польше, пытаясь вынудить их прекратить с нами торговлю. Нам необходимы были средства, чтобы воспрепятствовать его планам захватить Францию, Англию и Ирландию.
– Поразительно, что на свои доходы Англия сейчас защищает пять стран! – воскликнул лорд-хранитель.
Он напомнил членам парламента, что мне пришлось продать принадлежащие казне земли, чтобы покрыть расходы, несмотря на мою всегдашнюю экономность.
– На строительство наша королева потратила очень мало или вообще ничего, – сказал он. – На свои удовольствия не слишком много. Что же касается ее нарядов, они пышны и величественны, как и подобает монаршей особе, но не чрезмерно. Ее домашние расходы в силу того, что у нее нет семьи, невелики, да, – скромнее, чем во времена правления любого другого короля. В прошлом ее величество, несмотря на денежные затруднения, всегда вовремя выплачивала свои долги.
Это была правда. Я не строила дворцов и не могла позволить себе даже переоборудовать временный пиршественный домик в Уайтхолле в постоянный павильон, что неоднократно отмечали вслух иностранные гости. У меня не было ни супруга, ни детей на содержании.
– Но это еще не все! – перечислял между тем лорд-хранитель. – Когда ее величество взошла на престол, страна уже погрязла в долгах. Флот сгнил. Но она рассчиталась с долгами и теперь не уступит на море ни одному правителю Европы, что испанцы выяснили, когда попытались напасть на нас.