Маргарет Джордж – Елизавета I (страница 15)
На медалях в честь победы над армадой я велела выбить девиз «Господь подул, и они рассеялись». Ведь Он действительно подул, и они действительно рассеялись.
После церемонии я в обществе небольшой компании самых близких друзей поужинала в доме епископа, и в Сомерсет-хаус мы вернулись уже затемно в сопровождении процессии факельщиков. Они благополучно проводили нас до дома, и на сем этот необыкновенный день завершился.
После этого осталось сделать лишь еще одно дело, чтобы увековечить нашу победу. Я заказала написать свой портрет, на котором была бы изображена на фоне двух флотов. Наш плыл по безмятежному морю, в то время как испанцев бурные воды несли на скалы. Для этого портрета я позировала в ожерелье из шести сотен жемчужин, которое Лестер отписал мне в своем завещании. Таким образом, я навеки запечатлела его память, одновременно почтив его вклад в нашу победу.
11
– Дамы, идемте! – кликнула я своих фрейлин, как только два объемистых ящика внесли в караулку. – Нам кое-что прислали из страны, где всегда светит солнце, дабы внести немного яркости в этот пасмурный день.
Неожиданные подарки от султана Османской империи Мурада III очень меня порадовали.
Мы с султаном Мурадом на протяжении многих лет искали подходы друг к другу. Уолсингем надеялся, что нам удастся заключить с ним союз против Испании, и хотя на это султан не пошел, поздравления по случаю победы над армадой я от него получила. Мы с ним обменялись некоторым количеством восторженных писем, и я послала ему в подарок английских бульдогов и бладхаундов. И вот теперь он прислал нам что-то в ответ.
Марджори подозрительно покосилась на ящики:
– Они такие большие, что туда вполне может поместиться животное, притом крупное.
– Очень сомневаюсь, что там верблюд, – сказала я. – Меня порадовал бы арабский скакун, но я уверена, что и его там не окажется.
В ящиках лежали кули с какими-то черными бобами, коробки с цветными студенистыми квадратиками и мешки со специями. Некоторые я узнала: кардамон, куркуму, листья гибискуса, шафран. Другие были мне незнакомы. Кроме того, там были сушеные смородина, абрикосы, финики и фиги. В вышитой сумке обнаружились невесомые платки всех цветов радуги, а в деревянных ларцах оказались два блестящих булатных ятагана. Но самым роскошным из всех даров стал скатанный в рулон огромный ковер, который лежал на дне одного из ящиков. Когда мы его развернули, нашим восхищенным взорам предстал затейливый многоцветный узор.
– Говорят, турки превращают свои сады в подобия рая на земле, – сказала Хелена. – Тут они запечатлели райский сад в шелке, чтобы те из нас, кому не довелось увидеть его воочию, могли им полюбоваться.
В прилагающемся письме султан обращался ко мне как к «святейшей из королев и высокороднейшей из правительниц, облаку драгоценнейшего дождя и сладчайшему источнику благородства и добродетели». Мне это понравилось. Никто из моих придворных льстецов не уподоблял меня ничему такому – пока что.
Темные бобы именовались «кахве». Привезший ящики на своем корабле купец, которому доводилось уже их видеть, пояснил, что в Турции эти бобы мелят в мелкий порошок и варят в небольшом количестве воды, после чего пьют с медом или сахаром. Ислам запрещает алкоголь, и его приверженцы прибегают к этому напитку. Вместо того чтобы притуплять чувства, он обостряет их, как пояснил купец.
«А что это за студенистые квадратики?»
«А это лукум. Бояться тут нечего, это просто сахар, крахмал и розовая или жасминовая вода».
После того как он ушел, я попробовала кусочек. Сладости были моим слабым местом.
– Это рай под стать райскому ковру, – объявила я, не успев даже прожевать. – Надо пригласить и остальных насладиться, а не то я съем все одна, и мне станет дурно.
Я отправила официальное приглашение тридцати с чем-то людям – некоторых я давно не видела, и это был хороший повод нарушить молчание, – прийти ко мне в покои, чтобы «полакомиться дарами Востока». Мы расстелем на полу ковер и расставим угощение на длинном столе. Повара поэкспериментируют с этим «кахве». Но на всякий случай эль и вино тоже будут.
Сесилы, отец и сын, прибыли первыми. Они обошли стол кругом, опасливо разглядывая яства, взяли наконец по кусочку лукума и устроились перед камином. Следом за ними показался мой главный защитник, секретарь Уолсингем.
Я не видела его несколько недель. На рождественских празднествах он не присутствовал. Поговаривали, что он болен, но его дочь Фрэнсис упорствовала в своем желании продолжать служить мне, и я сочла, что она осталась бы дома и ухаживала за ним, будь он совсем плох.
– Фрэнсис! – приветствовала я его. – Ваша дипломатия приносит плоды в самом что ни на есть буквальном смысле. Смотрите, что прислал нам султан!
Однако, когда он подошел ближе, я осеклась:
– Ох, Фрэнсис!
Одного взгляда на его исхудавшее землистое лицо было достаточно, чтобы понять, что его недуг достиг критической стадии; скрыть это было невозможно. Он всегда был смуглым, мой мавр, но такого цвета лица не могло быть ни у одного мавра. Я немедля пожалела о панических нотках, прозвучавших в моем голосе.
– Вы, кажется, совсем себя не бережете, – произнесла я успокаивающим тоном и попыталась придать своим словам оттенок шутливого укора. – Придется мне отослать Фрэнсис домой. С моей стороны чистой воды эгоизм держать ее здесь, когда она куда больше нужна своему отцу. Вам следовало остаться дома, не нужно было тащиться сюда в такую скверную погоду.
– Скверная погода выводит на улицы скверных людей, – произнес он. – С моей стороны было бы пренебрежением обязанностями защищать ваше величество от врагов, упусти я возможность вывести их на чистую воду.
– Для этой цели у вас есть агенты, – напомнила я.
– Лучше меня этого не сделает никто.
Это было утверждение, а не бахвальство.
– Ваши агенты до сих пор прекрасно исполняли свои обязанности. Вы должны научиться доверять им, как я доверяю своим. К примеру, вам! Если бы не вы, я бы постоянно беспокоилась и опасалась за себя, а с вами я могу ни о чем не думать.
– Вы должны всегда думать о собственной безопасности, – сказал он.
Я заметила, что он говорит сквозь стиснутые зубы. Ему было тяжело поддерживать беседу.
– Поезжайте домой, сэр Фрэнсис. Господин секретарь. Это приказ.
Боже правый, я не могу потерять и его! Слишком много смертей за такое короткое время. Моя дорогая компаньонка и хранительница с младенческих дней Бланш Перри скончалась сразу же после благодарственного молебна в Вестминстерском аббатстве, как будто поставила себе целью дожить до этого дня.
Она подхватила простуду и не смогла ее побороть. Со стариками такое случается – как будто сама смерть высылает вперед себя своего холодного эмиссара. Весь молебен она просидела рядом со мной, дрожа и стуча зубами, и упрямо шептала:
– Мне не нужны глаза, чтобы узреть этот день. Я слышу его в голосах.
Когда мы вернулись во дворец, она слегла и больше не вставала. Я пыталась уговорить ее взбодpиться, но этому не суждено было произойти. Тело, которое верой и правдой служило ей восемьдесят с лишним лет, износилось до последнего предела.
– А теперь отпусти рабу свою с миром, – прошептала она формальную библейскую фразу.
– У меня нет выбора, – сказала я, сжимая ее морщинистые руки. – Нет выбора. Но я не отпустила бы тебя, будь это в моей власти.
Она улыбнулась своей загадочной улыбкой, которую я так любила:
– Но это не в вашей власти, моя госпожа. Так что вам придется покориться, и мне тоже.
В ту же ночь ее не стало. Потеря за столь короткое время сразу и ее, и Лестера отбросила мрачную тень глубокого личного горя на всеобщее народное ликование.
Еле волоча ноги, Уолсингем развернулся и послушно отправился домой.
Следующим прибыл лорд Хансдон. Будучи лишь немногим моложе Сесила, он, несмотря на свои ревматические ноги, оставался вполне еще крепким и бодрым. Единственная его уступка своему возрасту и суставам заключалась в том, что на самые суровые зимние месяцы он перебирался с севера сюда, в Лондон.
Прямо за ним по пятам явился еще один мой родственник, только с другой стороны, женатый на сестре Хансдона, – советник сэр Фрэнсис Ноллис, который служил мне верой и правдой, истый пуританин. Я терпела его воззрения – родня есть родня, – но никогда не позволяла его религиозным взглядам сказываться на службе. Фрэнсис произвел на свет огромный выводок детей, человек семь сыновей и четырех дочерей. Как это ни странно при столь достойном отце, никто из его сыновей не заслуживал доброго слова, как и одна из его дочерей, Летиция. Та если чем-то и прославилась, то лишь своей пронырливостью, распутством и любовными похождениями – тем, что едва ли могло составить предмет отцовской гордости. Я приветствовала Фрэнсиса, стараясь не держать на него зуб за дочь.
Не подозревая даже, о чем я думаю, Фрэнсис с улыбкой поздоровался, потом подошел к столику, горя желанием попробовать экзотические яства.