Маргарет Джордж – Елена Троянская (страница 89)

Она была очень высокого роста, в военном наряде, хотя и без доспехов, в моем понимании. На ней была только льняная туника, на голове – шлем, остальные части тела открыты. Длинные волосы заплетены в косу. Рука, словно мраморная колонна, гладкая и тяжелая. Я рассматривала ладонь, которую дева-воительница положила на меч: широкая, с короткими пальцами. Когда я, вопреки стараниям сохранять неподвижность, шевельнулась, она тут же сжала меч и обернулась.

– Успокойся, Элата, – сказал Приам. – Это Елена. Не стоит нападать на нее.

Амазонка отодвинула шлем со лба, чтобы лучше разглядеть меня, и ее лицо выразило презрение.

– И правда, не стоит!

Я подошла к ней и улыбнулась.

– Я тебе друг, а не враг. Честно признаюсь, амазонки у всех вызывают большой интерес. Это правда, что вы обходитесь без мужчин?

– Не совсем, конечно. Иногда они бывают нужны. Я думаю, госпожа, ты догадываешься для чего.

Я кивнула и смущенно засмеялась.

– За исключением этого, мы в мужчинах не нуждаемся и считаем их помехой.

Теперь я рассмеялась от души. Она удивилась:

– Неужели, Елена, ты никогда не чувствовала, что без мужчин жить проще? И тебе никогда не хотелось, чтобы мужчины, выполнив свое предназначение, исчезли?

Я смеялась так, что не сразу смогла ей ответить.

– Некоторые – да. Но не все.

– Ни один мужчина не стоит тех хлопот, которые причиняет. Прошу прощения, почтенный царь. – Она обратилась к Приаму. – Я смогу выставить около сотни воинов, вот таких.

Она указала на своих телохранительниц, как на подбор высоких и мускулистых.

– Они с детства упражняются в стрельбе, учатся воевать. Сотня амазонок заменит тысячу мужчин.

– Почему вы согласны прийти защищать далекую от вас Трою? – спросила я: страна амазонок находится далеко, и я об этом знала.

– Мы не хотим, чтобы на этой земле появились греки. Мы не позволим им закрепиться по эту сторону моря. Спору нет, моя госпожа, твой вид приятен для глаз, но никого не одурачат разговоры о том, что цель греков – вернуть тебя. Они хотят поживиться в наших краях. Мы не допустим этого.

– Троянцы будут признательны вам за помощь! – ответил Приам.

Элата снова кинула взгляд на меня и усмехнулась.

– Ничуть не сомневаюсь, моя госпожа, что твой муж глубоко несчастен и мечтает вернуть тебя. Но что касается остальных – они мечтают предаться грабежу на этой земле. – Она улыбнулась. – Надеюсь, мои слова не обидели тебя?

– Нисколько, – покачала я головой. – Ты права.

Улетавшие на зиму белые аисты вернулись и гордо вышагивали по болотам. Небо стало синим-пресиним. Все приметы весны, которые всегда наполняли сердце счастьем, теперь усиливали тоску: приближалось нашествие греков. Морские пути были открыты.

Вместе с перелетными птицами возвращались и слухи, кружили по городу от дома к дому. «Греческие корабли на горизонте! Нет, это высокие волны. Греки высадились много южнее, возле Лариссы. Огромное войско движется со стороны Фракии. Соседский мальчишка видел греков собственными глазами, когда ходил к горячим источникам на гору, они вытянулись вдоль всей равнины. Двое греков пришли в город вести переговоры. Почему только двое? Не знаю, но они оба рыжеволосые. Среди греков много рыжеволосых. Мало ли кто эти двое. Нельзя же всех рыжеволосых объявлять греками. А Приам не получал известий? Нет пока».

Дни шли, и с каждым днем мои нервы напрягались сильнее. И, получив однажды распоряжение срочно явиться к царице, я испугалась. Приглашение не сопровождалось ни объяснением причин, ни вежливыми формулами. Впрочем, если учесть, что Гекуба редко звала меня, то это внимание можно рассматривать и как добрый знак.

Я не любила бывать у Гекубы, но подчинилась, что было нелегко. В Спарте я думала, что годы царствования не коснулись моей сути и не изменили характера. Теперь я поняла: если женщина была царицей, даже недолго, в душе она останется царицей до конца дней.

Войдя в царские покои, я встретила царских дочерей, которые пребывали в волнении, то сбивались в стайки, то разлетались в разные стороны. У Приама было двенадцать дочерей, но не все от Гекубы. Незнакомых лиц я не заметила – значит собрались только дочери Гекубы. Лаодика бросилась ко мне, большие черные глаза ее светились улыбкой.

– Я так хотела, чтобы ты пришла! Вот мама-то удивится!

– Конечно! – ответила Илона. – Еще больше она удивится, если узнает, что ты пригласила Елену от ее имени.

Значит, Гекуба не посылала за мной. Я почувствовала глубокое разочарование. Утешало только то, что царевны относятся ко мне хорошо, особенно Лаодика. Говорят, охотник подолгу сидит неподвижно в лесу, чтобы звери освоились и привыкли к нему. Вот так и я вела себя с царской семьей Трои.

– Сегодня матушкин день рождения! – сказала Лаодика. – Мы хотим поздравить ее и чем-нибудь удивить.

– Ты прекрасно знаешь, что матушку ничем нельзя удивить, – заметила Креуса. – Она знает все обо всем.

– Об этом матушка ничего не знает, – упорствовала Лаодика. – Идемте украсим ее комнату, пока она вышла в гардеробную. Там она всегда задерживается надолго, поэтому время у нас есть.

Девушки украшали комнату зелеными гирляндами и полевыми цветами. Илона сгибалась под тяжестью большого подноса. Для меня работы не нашлось. Я старалась не выдать неловкость, которую испытывала, и наблюдала за младшими, Филоменой и Поликсеной. Они играли в салочки, потом присели на пол и стали играть в ладошки. С одной стороны, они были еще дети, с другой – уже женщины. Они напомнили мне Ифигению и Гермиону, которые когда-то играли вместе, и такая тяжесть навалилась на сердце, что я решила уйти. Ифигении больше не играть… А Гермиона? Что она делает в эту минуту? Если бы увидеть ее – хоть одним глазком.

– У тебя грустный вид. Отчего это? – осуждающе спросила Кассандра.

– А у тебя сердитый. Отчего это? – ответила я вопросом на вопрос.

– Она у нас всегда сердится, – поспешила на мою защиту Лаодика. – Это потому, что ее никто не слушает.

Только к нам присоединилась Андромаха, как Илона предупредила:

– Тише! Матушка идет!

Послышались спокойные шаги, и на пороге появилась Гекуба. Она удивленно оглядела комнату, но вместо улыбки на ее лице появилось выражение недовольства.

– В чем дело, дочери мои?

– Мы пришли поздравить тебя с тем, что в этот день ровно шестьдесят лет назад ты родилась!

– Вот как! И вы считаете, что это радостный для меня день?

– Но для нас это радостный день. Мы хотели доставить тебе удовольствие. – Креуса проявила упрямство: черту характера, которую пыталась скрывать от Энея.

Гекуба с прямой спиной прошла в середину комнаты. Она двигалась как человек без возраста: в ее походке не было ни девической легкости, ни старушечьего шарканья. Она посмотрела на дочерей, и лицо ее смягчилось.

– Все мои дочери здесь. И еще жены двух моих сыновей. Тех двух, которые успели жениться, пусть остальным это служит укором! Я счастлива, имея таких дочерей, от старшей Креусы до самой маленькой, Филомены.

Наконец-то она улыбнулась.

– Мы еще более счастливы тем, что у нас такая мать! – ответила Илона.

– И мы, недавно принятые в большую семью Приама, тоже счастливы. – Андромаха обняла меня за плечи, говоря как бы от моего имени.

– А теперь, когда с любезностями покончено, чем вы хотите меня развлечь? – живо спросила Гекуба.

– Игрой, – ответила Илона.

Гекуба отмахнулась:

– Игрой! Я ненавижу игры!

– Это не спортивные состязания, матушка, а игра для ума, – пояснила Лаодика.

– Как раз то, в чем тебе нет равных, – добавила Креуса.

– Лесть получилась уж очень приторной, даже странно, что сюда не слетелись мухи, – ответила Гекуба.

– Каждая из нас положила на этот поднос какую-либо безделушку, – продолжила Илона. – Кроме Елены, конечно.

Она улыбнулась мне бесконечно милой улыбкой.

– У меня не было возможности положить что-либо на поднос, – сказала я. – Для меня он оказался такой же неожиданностью, как и для тебя… матушка, – с большим трудом выговорила я последнее слово.

– Да, теперь я тебе мать, – ответила Гекуба. – Поскольку ты лишилась собственной матери из-за несчастного… несчастного… – Она замялась, подыскивая слово, что случалось с ней крайне редко.

– Поступка дочери, – холодно сказала Кассандра.

– Сказано смело, но неточно, – тут же ответила Андромаха.

Уже все знают о моей матери, о том, что она совершила и почему. Это мое глубокое горе, мое страдание, которое теперь вынесли на всеобщее обозрение.

– Почту за честь назваться твоей дочерью, – поклонилась я.

Мне хотелось скорее прекратить разговор о моей матери, пока я не расплакалась у всех на глазах.