Маргарет Джордж – Елена Троянская (страница 46)

– У меня есть ручные черепахи. Люди не должны убивать черепах из-за панциря!

– А как же тогда прекрасная музыка? – спросил Парис.

– Ну и что! И ради музыки нельзя убивать!

Парис опустился на одно колено:

– А где живут твои ручные черепахи? Покажешь мне?

– Они живут в секретном месте.

– Но ты откроешь мне секрет? Я ведь почетный гость.

– Да… Я храню этот секрет только от певцов, потому что не хочу, чтобы они украли моих черепах и наделали из них лир.

– Значит, договорились? Завтра?

– Хорошо. – Гермиона важно кивнула. – Встретимся в полдень, и я покажу тебе.

– А можно я тоже пойду с вами? – спросила я.

Я ничего не знала об этих засекреченных черепахах.

– Нет. Ты дружишь с певцами, можешь разболтать им.

– Я не дружу с певцами. И никогда не разговаривала с ними.

– Позволь маме пойти с нами, – вступился за меня Парис. – Даю честное слово, она никому ничего не расскажет.

– А ты откуда знаешь? Ведь ты не она!

Я – это она, беззвучно шепнули его губы.

– Ну хорошо, – смилостивилась Гермиона. – Если тебе так хочется, чтобы она пошла…

Наконец-то певцы допели свои бесконечные песни, и мы смогли закончить вечер. В заключение чужеземцы произнесли небольшую речь, затем их примеру последовали отец, Менелай и я. Я просто поблагодарила. Поблагодарила богов за то, что они послали нам таких гостей.

XXIII

На следующее утро я наблюдала за Менелаем, который выбрал хитон и гиматий из числа принесенных слугой – остальные отложил, чтобы взять на Крит, – и стоял с понурым видом, пока слуга одевал его.

– У тебя плохое настроение потому, что ты не любишь морские путешествия, или потому, что огорчен смертью деда?

– И то и другое.

– Ты должен радоваться, ведь старец завершил свои дни в мире и покое. Помнишь народную мудрость: никого нельзя назвать счастливым, пока он не умер?

– Я помню. Судьба человека переменчива, причем внезапно. А мы неуклонно приближаемся к могиле, уповая сойти в нее без особых страданий.

С улицы доносились весенние звуки: пение птиц, веселые детские голоса.

– Прошу тебя, не будь таким мрачным. Жизнь – это не только страдания и стремление избежать их. Говорят, самый лучший способ отомстить смерти – прожить каждый день сполна, наслаждаясь каждым мгновением.

– Моя дорогая жена, с каких это пор ты стала философом? – улыбнулся Менелай.

С тех пор, как приехал Парис. Я пытаюсь осмыслить это событие, осознать, что происходит со мной…

Я улыбнулась в ответ и пожала плечами.

Менелая ждал трудный день: нужно было подготовиться к отъезду. Вошли его слуги и служанки. Одна из них – хорошенькая девушка – принесла маленькую шкатулку с замком, которая, по ее словам, не пропускала влагу.

– В плавании пригодится, – с улыбкой сказала она.

Я хотела поинтересоваться, почему служанка, которая работает на кухне, дарит подарки царю, но в этот момент получила записку от матушки: она просила меня прийти.

Матушка сидела у себя в комнате, окруженная мотками крашеной шерсти. Вокруг нее стояли плетеные корзины на колесиках, в каждой лежали мотки одного цвета: голубого, розового, красного, желтого и пурпурного. Пурпурную краску получали из тех самых моллюсков, которые собирал Геланор. Я вспомнила тех моллюсков, которых принесла Менелаю: он на них посмотрел, теперь они уже мертвы. Я наклонилась и взяла в руки клубок шерсти, темно-зеленой, как кипарис.

– Какую историю ты хочешь выткать? – спросила я у матери.

– Незаконченную историю нашего рода, – ответила она.

Ее лицо с годами стало круглее и мягче, но сегодня его черты снова заострились.

– И где ты остановилась?

Я подошла поближе к ткацкому станку, чтобы разглядеть рисунок.

– Я остановилась у той черты, за которую не смела переступать, – ответила мать и огляделась, чтобы удостовериться, что мы в комнате одни. – А ты должна остановиться у своей черты. Если не хочешь спутать все нити в нашем семейном узоре.

Моя первая мысль была: она все знает! Вторая мысль: она ничего не может знать, потому что нечего знать, все происходит только у меня в сердце и в воображении. А туда никому не дано заглянуть. Моя третья мысль была: что отвечать на это? Я дала самый простой и пустой ответ:

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Мать встала со стула.

– Не надо, Елена. Ты говоришь с Ледой. С Ледой, а не с матерью – ты понимаешь разницу?

Да, я понимала разницу. Леда – имя, навечно связанное с Лебедем. Я кивнула. Я была разоблачена. Но к счастью, разоблачена матерью, которая пережила подобное, и прежде, чем произошло непоправимое. Ничего вообще не произошло! Так я успокаивала себя.

– Зевс – это другое дело, – говорила мать. – С Зевсом муж вынужден примириться, с Зевсом не поспоришь. Но…

Мать покраснела и продолжила:

– Кто бы мог подумать, что мне придется говорить с дочерью об этом… Изменять нелегко, даже с Зевсом. После этого наша жизнь с отцом – с Тиндареем – стала иной. Он пытался забыть, старался не обращать внимания, но разве это возможно? Скажи, ты сама могла бы не обращать внимания на подобные… поступки мужа?

– Не знаю, – призналась я, хотя понимала, что женщинам полагается не обращать внимания на такие вещи.

– Вот видишь! А тут – не Зевс, всего лишь Парис! Совсем мальчик, и к тому же чужеземец, и, возможно, враг. Я понимаю, он может ослепить женщину, но ты, Елена! Ты должна сохранять ясность ума.

Благодаря Афродите у меня не осталось ума, подумала я. Одни только чувства. Я слабо улыбнулась.

– Да, я знаю, что ты не питала… страсти к Менелаю. В прошлом Афродита разгневалась на Тиндарея. Возможно, она решила отыграться на его дочери. Таковы боги. Но я прошу тебя, принеси ей жертвы, постарайся добиться ее благосклонности. Она услышит твои мольбы и выполнит твое желание.

Нет, жестокая богиня выполняет только собственные желания. Повинуясь непонятному капризу, она призвала меня и наделила своей сокровенной природой. Она исполнила свою прихоть. Теперь я страдаю. Но как сладостны эти страдания! Я вздохнула. Мать проницательно посмотрела на меня:

– О Елена, прошу, не губи себя с этим мальчиком!

Мне хотелось сказать: по крайней мере, он человек, а не… птица! Но я придержала язык. Вместо этого я обняла мать, крепко прижала к себе.

– Мама, – прошептала я, – как плохо, что мы с тобой так похожи. И как хорошо.

– Нет, Елена, нет… – почти беззвучно выдохнула она.

– Скажи, а ты хотела бы, чтобы в твоей жизни этого не было? Это главный вопрос.

– Да, Елена, хотела бы! Это сломало всю мою жизнь!

– Но тогда и меня не было бы.

Меня поразила эта мысль. Будь на то воля матери, меня выбросили бы из жизни – по сути, как Париса.

Так Парис стал причиной того, что тесные узы, связывавшие меня с семьей, порвались – сначала только в душе. Пока только внутренне я простилась с матерью. Внешне все было по-прежнему гладко, словно фиги катались в меду. Но в душе все изменилось, прежние чувства переродились.

Я стояла в тени колоннады, окружавшей передний дворик. Колонны отбрасывали короткие полуденные тени. Я теребила браслеты, расстроенная словами матери.

Гермиона подошла в сопровождении своей любимой служанки, Низы. Как всегда, при виде дочери я повеселела. Ее длинные кудри, выбившиеся из-под ленточки, ее всегда готовые к улыбке губы – все это наполняло меня радостью. Дитя моего сердца. Может ли дочь понять, что она значит для матери? Может, я несправедлива к своей матери. Может, она и не согласилась бы вычеркнуть из своей жизни встречу с Зевсом, а вместе с тем и меня. Но зачем она так сказала? Чтобы задушить мое чувство к Парису?..

– Парис! – закричала Гермиона, обрадованная встречей с ним гораздо больше, чем со мной.