Маргарет Джордж – Елена Троянская (страница 103)

Сыновья Приама вели споры между собой. Гектор считал, что мы должны отражать атаки, но первыми в бой не ввязываться. Деифоб призывал напасть на греков, пока они не завершили строительство защитной стены, и дать им сражение. Гелен настаивал на том, что нужно вступить с греками в переговоры. Юный Троил рвался в бой, хотя Приам запретил ему участвовать в сражениях, поскольку тот был слишком молод и являлся отрадой матери. И вообще, жизнь Троила нужно было непременно сохранить, ибо… Ибо существовало пророчество, которое Приам держал в тайне. На одном из советов Троил потребовал, чтобы отец рассказал об этом пророчестве, из-за которого он не может принимать участие в войне. Приам отказался. Он сказал: и без того нашим врагам известно слишком много, и он предпочитает хранить пророчество в глубине своего сердца. Троил заявил, что не согласен. «Согласен ты или нет, – ответил отец, – будет так и никак иначе».

В мрачном полутемном мегароне – в это время года факелы не зажигали, так как и без них стояла жара – мы сидели вокруг незажженного очага. Я приказала принести чаши с благовониями и разложить по углам охапки полевых цветов, чтобы, несмотря на отсутствие огня, создать атмосферу тепла и уюта. Парис сидел, обмякнув, на стуле. Неопределенность томила его, бездействие угнетало. Он хотел хоть что-то делать – либо сражаться, либо развлекаться. Троил вскочил со стула.

– Как бы я хотел оказаться на твоем месте, Парис! – Он отбросил прядь светлых волос со лба. – Ты вовремя успел родиться, ты старше, ты свободен.

– Ох уж эти жалобы юности! – рассмеялся Парис. – Все хотят быть старше и слишком поздно понимают, что главная привилегия – это юность.

– Не понимаю тебя, – пробормотал Троил. – Что в этом завидного – быть младшим? Младший всегда идет последним.

– Или первым. У него всегда особенное место.

– Вот еще! – Троил поставил кубок с вином на стол. – Что тут особенного?

– Я тоже была младшей в семье, – заговорила я. – Мне очень нравилось быть младшей. Я наблюдала за братьями и сестрой и выбирала свою линию поведения. В каком-то смысле они примеряли разные одежды, а я отбирала то, что подходит мне.

– Никогда человеку не подойдет чужая одежда – как и чужая жизнь, – ответил Троил. – Это бессмысленная примерка.

– Троил, успокойся, – сказал Парис. – Ты должен находиться в безопасности. Почему ты должен рисковать собой из-за моей… женитьбы?

Мне показалось, он хотел сказать «из-за моей глупости».

– Твоя женитьба не является больше твоим личным делом. Она касается нас всех.

Последовало тяжелое молчание. Троил сказал правду.

В мегарон вошел Гилас. Он помахал рукой в знак приветствия, шел с веселым видом, хотя его отца все ненавидели, а его появление считали недобрым предзнаменованием. Он остановился возле очага и стал рисовать палочкой на пепле.

– А тебе известно что-нибудь об этом пророчестве? – Троил умоляюще посмотрел на Париса.

– Да.

– Расскажи мне.

– Нет. Оно может напугать тебя.

– Больше всего меня пугает жизнь в неизвестности, под страхом пророчества, о котором знают все, кроме меня. Разве это не возмутительно? Почему все знают, а я, которого это напрямую касается, ничего не знаю?

– Часто бывает, что человек, узнав о пророчестве, сам способствует тому, чтобы оно исполнилось.

– Избавьте меня от неизвестности! – воскликнул Троил, его лицо покраснело. – Я клянусь, что буду избегать этого, но сначала я должен узнать – чего!

– Ну что ж, хорошо! – ответил Парис. – Пророчество гласит: если Троил доживет до двадцати лет, Троя не падет.

Троил улыбнулся:

– Вот что! Сейчас мне четырнадцать. Значит, я не смогу участвовать в боях еще шесть лет!

– Да. По-твоему, это очень долго?

– Я хочу сражаться, как все! Неужели я должен ждать еще шесть лет?

– Должен, если не хочешь стать причиной гибели родного города, – кивнул Парис.

– Это несправедливо! – простонал Троил. – Почему ответственность за судьбу города возложена на меня? По какой причине?

– Без причины, – не удержалась я, как человек, которого боги использовали в своих играх. – Богам не нужна причина, чтобы возложить на нас непомерное бремя.

Троил уронил голову на локти. У него были очень длинные руки и ноги, он продолжал расти. Судя по всему, он будет самым высоким из сыновей Приама.

– Значит, мне нельзя даже скакать верхом в поле. Ведь это небезопасно. Все, что мне дозволено, – это водить лошадей на водопой к колодцу. И спортом тоже заниматься нельзя, да? Я ненавижу свою жизнь.

– Никогда так не говори. Это преступные слова. – Парис наклонился и потрепал брата по волосам. – Троил, наберись терпения. Война не продлится долго. Все говорят, что к зиме греки оставят свой лагерь и уплывут. Их попытки взять крепость просто смешны. Все не так плохо.

– И все равно… Это несправедливо. Ненавижу свою жизнь. – Троил вздохнул.

В юности часто так говорят. Я не могла удержаться от смеха. Говорят, им ненавистна собственная жизнь, а на самом деле это значит, что им не терпится перешагнуть из детства во взрослость.

Троил ушел. Как младший сын, он жил в родительском дворце, у него не было еще своих покоев. Я поставила бокал с вином и обняла Париса, который сидел на стуле. Он был всего тремя годами старше Троила, но казался совсем зрелым человеком[16].

Возможно, это объяснялось тем, что до поселения во дворце ему с детства приходилось заниматься делом, отвечать за стадо. Возможно, это объяснялось благородством, с которым он простил своих родителей. Но как бы то ни было, в свои семнадцать лет он был не мальчиком, но мужчиной. В гораздо большей степени мужчиной, чем Ахилл, со всеми его мускулами и доспехами, хотя их разделяло не больше года.

Я повернула Париса лицом к себе. Моя любовь к нему не имела границ. Он являлся подлинным сокровищем Трои. Мне казалось, что трон Приама должен перейти к нему. Из всех сыновей Приама он больше всех заслуживает быть наследником.

– Парис, любимый, – прошептала я.

Он неловко рассмеялся, показав глазами на Гиласа – тот словно замер, поэтому мы забыли о его присутствии.

– Спокойной ночи! – встрепенулся Гилас, смущенный, поклонился и выскочил из зала.

– Прощай, прощай, – кивнул ему вслед Парис и улыбнулся. – Ушел наш соглядатай. Он всегда сидит так тихо, что о нем забываешь.

При этих словах у меня в голове шевельнулась тревожная мысль, хотя и смутная.

– Может, он это делает нарочно, – сказала я.

Я всегда в присутствии Гиласа чувствовала стеснение, несмотря на его безобидный вид.

– Несчастный мальчик, – ответил Парис. – Все испытывают к нему неприязнь из-за отца, но ведь сын не может отвечать за поступки отца.

Я села к нему на колени.

– Знаешь, какая у тебя самая благородная черта? – спросила я, целуя его сначала в одну щеку, потом в другую. – Твое сострадание к людям.

– Вряд ли это большое достоинство для воина, – усмехнулся Парис.

– Я не о воинском достоинстве говорю. О человеческом.

Мы прижались друг к другу, ощущая себя здесь в безопасности. Перед нами не стоял вопрос, в какую спальню пойти. Нарушив обычай иметь спальню для царевича и спальню для царевны, мы сделали в своем дворце только одну спальню: общую – и никогда об этом не пожалели.

– Я не вынесу разлуки с тобой, – шепнула я Парису.

– Я тоже. Мы и не разлучимся никогда.

Подумать только, что послушайся я голоса рассудка – и была бы сейчас далеко-далеко от него, в Спарте, и не могла бы коснуться его, услышать голос, увидеть несравненные глаза, сияющие молодостью и счастьем.

– Парис, пусть они исчезнут.

– Кто?

– Враги. Все наши враги.

– Они исчезнут, обратятся в прах. А наша любовь переживет их.

Я обняла его. Вот за что я так любила его: он был целиком, полностью предан настоящему мгновению. А настоящее мгновение – это все, что есть у нас, смертных, и нанизывать одно упоительное мгновение на другое – это единственный способ прожить полную жизнь.

Было по-прежнему тихо. Греки словно испарились после первого штурма. Хотелось думать, что они готовят корабли к обратному плаванию, что опасность миновала. Однако троянцы все так же охраняли бастионы, и работы по укреплению западной стены продолжались.

Сжатые городскими стенами, под жарким солнцем горожане скисали, как молоко. В домах то и дело вспыхивали ссоры и прорывались на улицы. Обреченные проводить много времени друг с другом в замкнутом пространстве, люди, если только они не являются страстными любовниками, устают и раздражаются. Невозмутимое спокойствие сохраняли только старейшины – соратники Приама, которые каждый день шаркали по улицам к нему на совет. Затишье поддерживало их дух, позволяя воображать себя воинами. Пока не грянул бой, каждый вправе считать себя героем.

Летом всегда бывает такой день, когда природа дышит совершенством и шепчет: «Запомни меня такой!» И ты запоминаешь этот день, чтобы вспоминать потом в разгар зимы: и легкое голубое небо, и нежный ветерок, и ласкающее тепло. Иногда такой день случается в начале лета, иногда – в самом конце. В том году этот день наступил, когда кроны деревьев уже подумывали об осени.

Я как раз показывала кое-кому из женщин свою картину, над которой трудилась на ткацком станке. Потом Эвадна стала демонстрировать шерсть разных свойств: вот эта толстая, пушистая хороша, чтобы изобразить воду или траву, а эта тонкая, гладкая годится для волос или пальцев. С нами были Андромаха, Лаодика и Илона. Поликсена не пришла. Они с Троилом были почти ровесники и любили проводить время вместе, хотя последнее время к ним присоединялся Гилас, и гораздо чаще, чем они того хотели. Однако, не желая обижать его, они терпели.