Марджори Боуэн – Епископ ада и другие истории (страница 9)

Когда я приблизился к входу в темный заросший сад с черными блестящими лаврами и гардениями, меня приветствовал собачий лай; наконец, мрачная женщина в старомодном чепце услышала звон ржавого колокольчика.

Попасть к мистеру Бреттону оказалось непросто; меня впустили только после того, как я показал медальон и отказался передавать его кому бы то ни было, кроме владельца.

Старый ювелир сидел на южной террасе, в блеклых лучах сентябрьского солнца. Он был закутан в плед, совершенно скрывавший его фигуру, в меховой шапочке, завязанной под подбородком.

У меня сложилось впечатление, что когда-то он был красивым, энергичным человеком; даже сейчас, став немощным стариком, он сохранил нечто величественное в своем облике. И хотя он выглядел слабым телесно, я ничуть не сомневался, что разум его если и ослаб с годами, то совсем немного.

Он принял меня весьма учтиво, но было очевидно: он не привык к посещениям незнакомых людей.

Он сказал, что рад видеть собрата по ремеслу, и с похвалой отозвался о том, как я починил его медальон.

Повесив его на тонкую золотую цепочку, висевшую у него на шее, он спрятал медальон под одежду.

— Красивая вещь, — сказал я, — очень необычная.

— Я сам изготовил его, — ответил он. — Более семидесяти лет назад. За год до того, как она умерла, сэр.

— Энн Лит? — рискнул спросить я.

Старик нисколько не удивился.

— Давненько я не слышал, чтобы кто-то произносил это имя, за исключением меня самого. Но даже я не произношу его вслух, — пробормотал он. — Конечно, я очень стар. Вы ведь не помните Энн Лит? — спросил он.

— Я так понимаю, она умерла задолго до моего рождения, — ответил я.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ах, да, вы еще совсем молодой человек, несмотря на седые волосы. — Только теперь я заметил у него под пледом и пальто маленький клетчатый шарфик, и это почему-то вызвало у меня странный, ничем не объяснимый, озноб. — Я знал Энн Лит — у нее было темно-зеленое шелковое платье. И римский, или клетчатый, шарфик.

Он дотронулся до полоски яркого шелка у себя на груди.

— Вот такой. Именно так она была изображена на портрете, но он пропал.

— Он не пропал, — ответил я. — Я знаю, где он. И если вы пожелаете, я мог бы показать его вам.

Он повернул ко мне свое величественное старое лицо и вежливо склонил голову.

— Это было бы очень любезно с вашей стороны, сэр, и доставило бы мне удовольствие. Вам не следует, однако, думать, — с достоинством добавил он, — что эта дама оставила меня, или что я редко вижусь с ней. На самом деле, я вижу ее гораздо чаще, чем прежде. Но мне было бы приятно иметь ее портрет, чтобы скрашивать часы ее отсутствия.

Я подумал о том, что его родственница говорила о слабости его рассудка, и о его преклонном возрасте, о котором можно было забыть, видя его спокойствие и рассудительность.

Он, казалось, задремал, и забыл о моем присутствии; я не стал его тревожить и удалился.

Он дремал в слабых лучах пасмурного осеннего солнца, и вид у него был какой-то странно безжизненный.

Я думал о том, как легко должно быть для духа пребывание в этом древнем теле, как легко он может отправляться в прошлое, как скоро ему предстоит путешествие в вечность. Мне не пришлось долго уговаривать моего друга-банкира одолжить мне портрет Энн Лит, тем более что картина снова была отправлена на чердак.

— Вы знаете ее историю? — спросил я.

Он ответил, что что-то слышал, что история эта когда-то наделала много шума, что она странная и запутанная, и что он не желает о ней говорить.

Я нанял экипаж и отвез портрет в дом Энеаса Бреттона.

Он, как и в прошлый раз, сидел на террасе, с каким-то спокойным нетерпением наслаждаясь последним теплом заходящего солнца.

Двое слуг принесли картину и поставили на стул рядом с ним.

Он смотрел на изображение с величайшим спокойствием.

— Это она, — сказал он, — и мне приятно думать, что сейчас она выглядит счастливой, сэр. Она все еще носит этот темно-зеленый шелк. Я никогда не видел ее в другом платье.

— Красивая женщина, — тихо произнес я, не желая прерывать его воспоминаний, которые явно никак не соотносились ни с временем, ни с пространством.

— Я всегда так считал, — мягко ответил он, — но я, сэр, обладаю особыми способностями. Я видел ее и вижу сейчас, как нечто бесплотное. Я любил ее именно такой. И все же, для нашего счастья был необходим телесный союз. Но нам помешали.

— Смерть? — предположил я, твердо уверенный, что это слово не внушает ему ни малейшего страха.

— Смерть, — согласился он, — которая скоро соединит нас снова.

— Но уже не телесно, — сказал я.

— Откуда нам знать это, сэр? — Он улыбнулся. — Наши способности познания ограничены. Полагаю, у нас мало представлений о том, что ожидает нас в будущем.

— Расскажите мне, — попросил я, — как вы расстались с Энн Лит?

Его тусклые, с тяжелыми морщинистыми веками, глаза остановились на мне.

— Ее убили, — ответил он.

Я содрогнулся.

— Эту милую женщину! — воскликнул я. Моя кровь всегда была холодной и жидкой, я ненавидел насилие; даже мой разум не мог воспринять убийство женщины как самое чудовищное из всех чудовищных событий. Я взглянул на портрет, и мне показалось, что я всегда видел в изображенной на нем женщине какую-то обреченность.

— Семьдесят с лишним лет, — продолжал Энеас Бреттон, — она блуждает у порога вечности, ожидая меня. Но очень скоро мы воссоединимся, сэр, и после этого отправимся туда, где не существует воспоминаний о зле, царящем на этой земле.

Мало-помалу, он поведал мне свою историю, но не в строгой последовательности, не за одно мое посещение, делая паузы и погружаясь в сон, и не без помощи своих слуг, внучатой племянницы и ее мужа, часто навещавших его.

И все же, именно от него, когда мы оставались наедине, я узнал все, что было действительно самым важным в этой истории.

Он хотел, чтобы я приходил к нему как можно чаще; хотя всякие человеческие привязанности уже оставили его, он, по его словам, испытывал ко мне нечто сродни уважения, после того как я принес ему портрет его дамы, и рассказывал мне то, о чем до меня не обмолвился и словом ни одному человеку. Я говорю «человеку» намеренно, потому что он был глубоко убежден, — он всегда общался прежде и продолжал это делать сейчас, с силами, не принадлежащими земному существованию. Из этих отрывков я и собрал более-менее связную историю, которую постараюсь передать его собственными словами от первого лица.

В молодости я был крепок здоровьем, красив и беззаботен.

Все в моей семье были ювелирами, по крайней мере, с тех пор, как о ней известно из письменных источников, и я тоже с энтузиазмом взялся за изучение этого ремесла, серьезно и прилежно, читая и размышляя. Когда и при каких обстоятельствах я впервые встретил Энн Лит, я не помню.

Она освещала мою жизнь подобно солнцу; мне казалось, что я всегда знал ее, но, возможно, моя память подводит меня.

Ее отец был адвокатом, она — единственным ребенком в семье, и хотя она стояла выше меня по общественной лестнице, я обладал гораздо большими мирскими благами, так что никаких препятствий для нашего земного союза не существовало.

Но нашему счастью воспрепятствовали силы зла; я боялся этого с самого начала, поскольку оно было полным, что всегда ненавистно дьяволам и демонам, и они предприняли все, чтобы разрушить его.

Моя возлюбленная привлекла к себе похотливые взоры молодого доктора Роба Паттерсона, обладавшего ложным обаянием, а вовсе не подлинной привлекательностью личности; при этом имевшего должные манеры и всегда со вкусом одевавшегося.

Его восхищение подогревалось ее холодностью и сильнейшей неприязнью ко мне.

Дошло до того, что он предпринял попытки выставить меня не джентльменом, а заурядным торговцем; я же презирал его как праздного сластолюбца, замышляющего гибель женщины ради грубого удовлетворения сиюминутной страсти.

Он даже не пытался сделать вид, будто способен содержать жену, и принадлежал к тем распутникам, которые открыто насмехаются над супружеством.

Будучи всего лишь студентом-медиком, он имел благородное происхождение, а его семья, хоть и пришла в упадок, обладала определенным общественным влиянием, так что его преследования Энн Лит и насмешки надо мной имели некоторый успех, тем более, что ему нельзя было отказать в определенном такте и хороших манерах.

Этому мог бы положить конец наш брак, но моя возлюбленная не хотела оставлять в одиночестве своего отца, часто впадавшего то в меланхолию, то в раздражительность.

Незадолго до ее двадцать первого дня рождения, — к которому я и изготовил этот медальон с гербом ее матери, — ее отец внезапно умер. Последние его мысли были о ней, потому что именно по его заказу был изготовлен портрет, — он собирался подарить его ей на день рождения. Она осталась одна; дела семьи находились не в лучшем состоянии, и она приняла решение отправиться жить к какому-нибудь дальнему родственнику, пока приличия не позволят нам вступить в брак.

Я стал возражать против этой разлуки и отсрочки; мы поссорились; она заявила, что я такой же назойливый, как и доктор Паттерсон, и что я, подобно ему, останусь в неведении относительно места, куда она отправится.

Я, однако, питал надежду убедить ее изменить свое решение и, поскольку стояла прекрасная весенняя погода, пригласил ее прогуляться со мной за городом, чтобы обсудить наши планы на будущее. Я был сиротой, подобно ей, и у нас не было иного места встречи, какое не могло бы повредить ее и моей репутации.