Марджери Эллингем – Смерть призрака (страница 4)

– Белль! – проверещал трагический женский голос. – Я прошу вас вмешаться. Лиза… О, вы не одни?

Видение спустилось по ступеням, и Кэмпион смог разглядеть его. Он узнал донну Беатриче, даму, которая вызвала определенный ажиотаж в артистических кругах в 1900 году.

Тогда, в возрасте тридцати лет, она обладала той возвышенной красотой, которая, по-видимому, была характерна для того времени, и она вошла в общество избранных лиц, окружавших Лафкадио, вдова со скромным доходом и безграничной способностью сидеть, не шелохнувшись, и выглядеть мило. Лафкадио, который мог мириться с чем угодно, лишь бы это было по-настоящему красиво, приходил в восторг от нее, и молодую женщину стали называть «его музой» те романтические пустоголовые люди, чуждые всякой недоброжелательности и в то же время неспособные понимать факты.

С донной Беатриче было связано две легенды. Согласно первой, в те дни, когда все только и говорили что о прекрасной райской птичке, гордо расхаживающей по студии, она обратилась к миссис Лафкадио и своим милым беззаботным голоском произнесла: «Белль, дорогая, вы, должно быть, неподражаемая личность. Когда мужчина велик, как Мастер, ни одна женщина не в силах заполнить его жизнь. Давайте разделим его, дорогая, и будем вместе трудиться во имя бессмертного Искусства».

И Белль, пухленькая и улыбающаяся, похлопала ее по красивому плечу и прошептала в очаровательное ушко: «Конечно, дорогая, конечно. Но давайте сохраним это в тайне от Джонни».

Другая легенда гласила, что Лафкадио никогда не позволял ей говорить в его присутствии, вернее, убедил не говорить с помощью простой уловки: он сказал, что ее красота достигает своего апогея, когда ее лицо абсолютно неподвижно.

На самом же деле она была англичанкой, совершенно не претендующей на звание донны или имя Беатриче, которое она произносила на итальянский манер, с «е» на конце. Лишь немногие знали ее настоящее имя – этот секрет она ревностно оберегала. Но если при жизни Лафкадио она довольствовалась тем, что оставалась прекрасной, но бессловесной, то после его смерти в ней проявилась неожиданная сила характера, и она ясно дала понять, что не намерена отказываться от славы Мастера, в сиянии которой жила так долго. Никто не знал, какими доводами она убедила Белль разрешить ей поселиться в доме, но, во всяком случае, ей это удалось, и теперь она занимала две комнаты на третьем этаже, где предавалась своему увлечению – изготовлению «художественных» ювелирных украшений – и практиковала различные виды полурелигиозного мистицизма, к которому с недавних пор пристрастилась.

Сейчас на ней было длинное флорентийское платье из парчи цвета увядшей розы, сильно напоминавшее Берн-Джонса, но скроенное в духе модерна, так что истинный характер платья терялся, и оно превратилось в странное невзрачное одеяние, скрывавшее ее тощую фигуру от горла до щиколоток. В завершение туалета она накинула на плечи длинный серебристо-розовый шарф, и его концы развевались за спиной с неряшливым изяществом, словно у нимфы с обложки «Панча».

Ее прическа была явно из 1900-х. Жесткие золотистые пряди потускнели, и среди них появились широкие серебряные полосы, но прическа все еще была как у гибсоновской девушки, совершенно неуместная в обществе, которое еще не доросло до того, чтобы считаться романтичным.

Диссонанс вносил черный шнур, тянущийся из-под волос к аппарату на груди, так как ее слух, никогда не отличавшийся остротой, с годами ухудшился, и теперь она была практически глуха, за исключением тех случаев, когда вооружалась этим устройством, оскорбительным для ее тщеславия. Вокруг ее шеи красовалась кованая серебряная цепочка собственного изготовления, свисавшая до колен под тяжестью эмалевого креста в стиле барокко.

Она отличалась горячностью чувств, вызывавшей смутную неловкость у окружающих, сильно напоминая Кэмпиону высушенную розу, чуть побуревшую по краям и едва ли имевшую хоть какую-то сентиментальную ценность.

– Мистер Кэмпион?

При этих словах он почувствовал решительное пожатие на удивление твердой костлявой руки.

– Вы, конечно же, пришли взглянуть на картину? – Голос донны Беатриче был мягким и нарочито трепещущим. – Я пришла в ужасное волнение, когда увидела ее снова после стольких лет. Я помню, как лежала на шезлонге в студии, пока Мастер писал ее.

Она опустила глаза при упоминании своего кумира, и у Кэмпиона возникло неприятное ощущение, что она вот-вот перекрестится.

– Он любил, чтобы я была рядом, когда он работал, знаете ли. Теперь я понимаю, что в те дни у меня всегда была синяя аура, и это его вдохновляло. Я думаю, что цвет очень важен, вы согласны? Конечно, он сказал мне, что это нужно хранить в секрете – даже от Белль. Но Белль никогда не возражала. Дорогая Белль. – Она улыбнулась ей c нежностью, граничащей с превосходством. – Знаете, я обсуждала Белль с доктором Хильдой Байман, мистиком. Она сказала, что Белль, похоже, древняя душа, то есть, как вы понимаете, она уже много раз воплощалась на Земле.

Кэмпион ощутил смущение, которое мистические откровения донны Беатриче неизменно вызывали у ее более рассудительных знакомых. Избалованное тщеславие и культ непомерного эгоизма вызывали у него отвращение.

– Я очень рада, – рассмеялась Белль. – Древняя добрая душа, как я надеюсь. Точно старая королева Коул[7]. Линда еще не приходила? Она ушла к Томми Дакру, – добавила миссис Лафкадио, обращаясь к Кэмпиону. – Вчера он вернулся из Флоренции после трех лет работы над фресками. Трагично, не правда ли? Раньше студенты расписывали своды соборов, а теперь – потолки кинотеатров.

Лицо донны Беатриче, все еще не утратившее своей красоты, приняло капризно-презрительное выражение.

– Мне ничего не известно о Линде, – проворчала она. – Меня беспокоит Лиза. Поэтому я и хотела с вами поговорить. Эта особа решительно отказывается надевать завтра платье Клитемнестры. Я велела припустить в нем швы. Должна же она хоть немного считаться с обстоятельствами! А без этого платья она похожа на простую итальянскую кухарку. В конечном итоге все мы становимся отражением собственных мыслей… Белль, чему вы смеетесь?

Миссис Лафкадио сжала руку мистера Кэмпиона.

– Бедная Лиза, – сказала она и снова захихикала.

На скулах донны Беатриче выступили два ярких красных пятна.

– Право, Белль, я и не ожидала, что вы оцените сакральность этого события, но, по крайней мере, не усложняйте мою задачу, – изрекла она. – Завтра мы должны послужить Мастеру. Мы обязаны сохранить его имя в памяти потомков, сохранить пламя его искусства неугасимым.

– И поэтому бедной Лизе придется втиснуться в облегающее пурпурное платье и покинуть свою любимую кухню. Вам не кажется, что это слишком сурово? Будьте осторожны, Беатриче. Лиза по материнской линии происходит из рода Борджиа. Как бы вы не обнаружили мышьяк в вашем минестроне, если будете надоедать ей.

– Белль, как вам не стыдно! Да еще в присутствии детектива. – Два красных пятна на щеках донны Беатриче стали еще ярче. – К тому же, хотя мистеру Кэмпиону об этом известно, я думала, мы договорились держать в секрете положение Лизы. Это так ужасно, – продолжила она, – что любимая модель Мастера опустилась до положения кухарки в его доме.

Белль смутилась, но неловкая минута была прервана звоном колокольчика на парадной двери и почти мгновенным появлением самой Лизы в дверях кухни.

Лиза Капелла, обнаруженная Лафкадио на склонах в окрестностях Веккьи однажды утром 1884 года, была привезена им в Англию, где она занимала должность главной модели до тех пор, пока ее красота не увяла, и тогда она взялась за домашнее хозяйство вместо Белль, к которой была глубоко привязана. Теперь, в возрасте шестидесяти пяти лет, она выглядела намного старше – довольно страшная старуха с морщинистым коричневым лицом, быстрыми, темными, злыми глазами и ослепительно-белыми волосами, гладко зачесанными назад. Одета Лиза была во все черное, и безжизненные, словно намертво впившиеся в нее складки, замуровывавшие ее с ног до головы, оживляли лишь золотая цепочка и брошь.

Бросив на Беатриче угрюмый злобный взгляд, она поспешила мимо нее, бесшумно ступая в войлочных тапочках по цветной плитке, и распахнула входную дверь.

Поток прохладного, чуть промозглого воздуха с канала ворвался в холл навстречу им, и мгновенно новое действующее лицо заполнило собой все пространство, столь живо и ощутимо, словно это был запах, а не человек.

Макс Фустиан[8] вторгся в дом без нахальства и шума, но с неотвратимостью судьбы и той осознанной властью, с какой успешный актер – и антрепренер в одном лице – появляется в первом акте новой пьесы. С порога раздался его голос, глубокий, тягучий, невообразимо манерный.

– Лиза, сегодня вечером вы выглядите умопомрачительно зловеще. Когда Геката откроет адские врата, она будет выглядеть именно так. А, дорогая Белль! Мы готовы? И донна Беатриче! И сыщик! Мое почтение всем.

Он вышел из тени и с нежностью положил свою очень белую руку на плечо Белль, а другую руку распростер так, словно хотел заключить в объятия мистера Кэмпиона, донну Беатриче и незаметно ретировавшуюся Лизу.

Принимая во внимание внешность Макса Фустиана, поразительно, что его личность, при всей своей экзотичности и фантастичности, никогда не казалась до нелепости смешной. Он был небольшого роста, темноволосый, бледный, с посиневшими брылами и большим носом. Его глаза, яркие и гипнотизирующие, выглядывали из глубоких глазниц, настолько темных, что казались нарисованными. Волосы без капли бриолина являли собой традиционную для того времени копну, достаточно обширную, чтобы походить на парик. Одежда на нем отличалась той же смесью тщательности и экстравагантности. Его двубортное черное пальто было небрежно распахнуто, а мягкий черный галстук ниспадал из-под белого шелкового воротничка.