Марчин Вольский – Волк в овчарне (страница 46)

Узкие проходы между загородками не позволяли развернуть атаку лавой, поэтому Жолкевский выпускал хоругви поодиночке, те вламывались в толпы московитов и пропадали, словно камень в воде, хотя поначалу раздавался страшный крик и скрежет оружия. Гусары же, рубя направо и налево саблями и коля кончарами, прорубали себе обратную дорогу, чтобы появиться на исходных позициях. На их место тут же шли новые подразделения, а старые, чуток передохнув, вновь возвращались в пучину боя.

Численное преимущество русских привело к тому, что такая тактика не приносила заметного результата. К тому же шведская пехота начала убийственный обстрел со стороны загородей. Был такой момент, когда в сердцах польского командования появилось опасение. Чрезвычайно измучен­ные всадники со все большим трудом возвращались в бой. Но и с русской стороны, у которой идеи контрнаступления даже не родилось, воля к сражению тоже начала явно слабеть. В этот самый мо­мент в битву вступили передохнувшие хоругви Марчина Казновского, а за ними шли Васичинский и Миколай Фирлей, и Самуэль Дуниковский, и Копыциньский… Неожиданность атаки застала врага врасплох, и после первого, почти что неприцельного, он даже не отдал второго залпа из мушкетов. Тут же в московитском лагере началась паника, падали загороди, ну а солдаты, более чем битвой, занялись спасением имущества. Командир шведов, Якуб де ла Гарди, вместе с генералом Горном бросились наутек. Но оставался головной лагкрь с князем Шуйским, а Жолкевский не слишком желал проливать солдатскую кровь. Потому начались переговоры с наемными отрядами.

Польские ротмистры подъезжали прямо под их строй, крича: Кум, кум, кум, что привело к тому, что через пару часов большая часть наемников перешла на довольствие Речи Посполитой. Тем временем кольцо польских хоругвей вокруг русского лагеря начало сжиматься. Дмитрий и собирался героически погибнуть, потому босиком, на паршивой лошаденке сбежал до самого Можайска, а поля­кам достался весь обоз.

Жолкевский не стал тратить время празднование, ьыстро заключил договоренность с Валуе­вым, чтобы не иметь врага за спиной, оставил его свободным за признание королевича Владислава царем, сам же начал наступление на Москву.

А там тоже происходили удивительные вещи – 26 июля до города добрался Дмитрий Само­званец Второй, а перепуганный Василий IV боялся даже нос из Кремля высунуть, бояре под князем Голициным быстро его свергли с трона и отослали в монастырь.

Неоднократно размышлял я об этом странном городе, нельзя сказать, что европейском, нельзя, что азиатском, о котором древняя легенда гласит, что если кто его захватит и удержит два года, будет править над всем миром. Мне не хочется в это верить, поскольку монголы удерживали ее почти что триста лет, но целого мира так никогда и не добыли, да и то, что они удерживали, распа­лось на десятки стран. Другое дело, что сами татары никогда в городе как гегемоны не сидели, удов­летворяясь практикой, названной ярлыком, то есть, они выбирали себе местного властителя, а тот управлял за них, народ угнетал, дани собирал, кого надо – убивал и, время от времени, отдавал ве­ликому хану то, что следовало. Такая практика въелась в сам национальный характер московитов, которые, несмотря на откровенные заверения, никакие не славяне, они только язык и письменность из Киевской Руси взяли, на самом же деле они представляют собой странную смесь народов севера, немного на венгров и финнов похожих, признающих византийскую веру; государство их взялось от норманнов, а в душе у них сидит косоглазый дьявол, который с малого учит их угнетать слабых, а пе­ред богачами – ломать шапку. Другое дело, что внешние враги в отношении города, скучившегося вокруг местного акрополя, здесь прозванного Кремлем, счастья никогда не имели. Буквально в шаге от Москвы был литовский Витольд, но удержать не смог, а в зеркале Пекарского появлялись еще два богатыря, острящих зубы на столицу России, но в результате таких экспедиций паршиво оба должны были закончить; один, как рассказывала Хава, коротышка с прядкой жирных волос, приклеившейся ко лбу, а второй с зачесанной набок челкой и усиками, похожими на собачье дерьмо, говоря о котором евреечка ужасно тряслась, вот только причины этой дрожи пояснить не могла.

3 августа Жолкевский встал под Москвой, начиная переговоры с боярами и выслав письма ко­ролю Зигмунту, умоляя того лично прибыть. Все просьбы оказались напрасными. Король не спешил действовать. Зато в его окружении оживилась антигетманская оппозиция, раздавались голоса, со­мневающиеся в талантах Жолкевского, в величии только что завоеванной победы, обвинять его в чрезмерных амбициях, в мягкости по отношении к врагу и излишнюю благонадежность к нему в ходе переговоров…

Все происходило именно так, как и предсказывал Пекарский. Если ранее у меня были какие-то сомнения в отношении его планов, теперь против них выступал только лишь замысел позорного пре­ступления. Но ведь не я должен был его совершить.

13 августа пан Михал прибыл ко мне на виленскую квартиру со словами:

- Время пришло!

Я знал, что было бы напрасным удерживать его. Выпытывать о подробностях тоже не хоте­лось.

Тогда я бросил лишь краткий вопрос:

- Когда?

- Послезавтра, - ответил Пекарский.

Здесь мне следует упомянуть, что в тот день он выступал не под своей собственной личиной, но как армянский купец из-под Львова, которых множество тогда крутилось в городе, когда там пре­бывал двор. Те, которые рассчитывали на то, что польский король отправится в лагерь под Москвой, где пан Жолкевский лично вел переговоры с боярами в Новодевичьем монастыре, весьма ошиба­лись; Зигмунт III пребывал в это время в Вильно, где собирался участвовать в благодарственной мессе в день Божьей Матери в виленском соборе.

Что мне было делать? Разрываемый самыми противоречивыми чувствами, я направился к Острой Браме, где и помещается святое изображение Богоматери. И там молился, ожидая знака, но в царящей там толкучке некий умелый вор срезал у меня с пояса кошелек. И чудо не самое замеча­тельное, равно как и то, что значение его было неясным!

15 апреля вокруг святилища, расположенного между старым городом и замковой горой, со­бралось множество народа. Я тоже там был, дрожа вдвойне, что произойдет, если замысел Пекар­ского не удастся, и не менее тревожащийся там, что может случиться, когда все удастся. Неужто мы могли полагаться только лишь на зеркало?

Знал ли кто-нибудь кроме меня про заговор Пекарского? Не думаю. Ну а я вообще ничего о нем не знал. Во время бессонной ночи в канун планируемого злодейства я полностью отпускал фан­тазию, размышляя над тем, а как бы я сам все устроил, если бы был должен. Удар кинжалом, прове­ренный во Франции Равальяком и Жаком Клементом, в игру никак не входил, во-первых, по причине свиты, тесным кольцом окружавшей Зигмунта; во-вторых, необходимо послать для покушения совер­шенно отчаявшегося человека, готового на смерть, ибо шансы на бегство у него были меньше, чем никакие. На это пошел, возможно бы, сам пан Михал, но кто еще помимо него? Но и пороховой заго­вор в Англии, где некий Гай Фокс чуть не взорвал всю Палату Лордов, казался мне неприемлемым в Польше, где народ милосерден, а в отношении женщин и детей особо чувствителен. Гораздо более вероятной могла быть адская машина, установленная в королевской карете. Дело в том, что вместе с королем и королевой Констанцией ездил Ян Казимир, которому тогда не исполнилось и года, и кто мог исключить, что в нее не сядет и королевич Владислав, предполагаемый бенефициар заговора. Оставалось только огнестрельное оружие, хотя его прицельная точность на расстоянии больше пары шагов оставляла желать лучшего. Хорошо, чем еще можно было воспользоваться? Ядом?

В полдень 14 августа, когда был я в гостях у пана Скиргеллы, появился Пекарский, сообщая, что он покидает Вильно, поскольку семейные обязанности взывают его в родные стороны, где его близкий кузин серьезно заболел, так что теперь нужно ехать сидеть у его постели.

Когда Пекарского расспрашивали, когда же он вернется, тот давал уклончивые ответы, но от всего сердца приглашал к себе в Беньковице. От меня взял письма супруге, обещая, что как только война кончится, вышлет ее ко мне, тем самым заканчивая нашу разлуку.

На конце языка у меня уже была просьба отправить Маргарету в дорогу уже сейчас, но тут же его и прикусил. Дела, с которыми мы все больше делались связанными, были весьма опасными, так зачем я должен был подставлять любимую женщину.

Впрочем, выезд, как оказалось, был только предлогом, поскольку еще тем же вечером я встретился с Пекарским в его армянской версии. Он был чрезвычайно возбужден, но в хорошем на­строении. И еще он очень просил, чтобы я лично все время находился при королевиче и пане Осов­ском, который, благодаря моим стараниям, вот уже пару недель был командующим "малой гваврдии", роты превосходных солдат, собранной для забав и учений Владислава. Роту образовывали несрав­ненные храбрецы, способные выступить даже против целой армии, так как каждый из них уже был проверен в самых сложных заданиях в растянувшейся от "можа до можа" низменности, прозываемой Речью Посполитой.