Марчин Вольский – Реконкиста (страница 23)

– Друзья, – трубным голосом огласил он. – Существует древняя китайская поговорка, которую любит повторять мой господин: "Чтобы преодолеть тысячу миль, внчале необходимо продвинуться на один шаг". – И где это он подслушал, негодяй? – Решая вступить вместе с вами на этот путь, синьор Деросси уверен, что нам все должно получиться, поскольку Его Высокопреосвященство пригласил сюда лучших из лучших, а он, вместе со мной, Ансельмо из Розеттины, его верным учеником и consigliore, укажет направление, по которому следует направиться. Он станет указателем для предприятия, у которого не было прецедента в предыдущей истории науки. Но, как говорили древние: Per aspera ad astra.

Отсветом стал радостный гомон и улыбка Ришелье, который выглянул из ближайшей часовни, где спокойно ожидал того, когда я поддамся.

И так вот, хочешь не хочешь, мне пришлось воплотиться в роль нового Имхотепа и Прометея, Дедала и Гиерона Александрийского одновременно. Ансельмо со своим здравым рассудком и народным отсутствием торможений заставил меня броситься вниз головой, даже не проверив перед тем, а налили ли в бассейн воду.

Мой ученик признавал пару принципов, в отношении которых желал меня убедить.

Принцип первый: Пробовать необходимо всегда. Самое большее – не удастся.

Принцип второй: Не надо заставлять лысых расщеплять волосок на четыре части, ergo, не следует усложнять простых вещей.

Принцип третий: Любые успехи идут на наш счет, поражения обременяют тех, кто плохо нас понял.

Я завидовал его столь простым рецептам. Более того, я сам решил им следовать.

Ришелье, который вместе с Мазарини готовился покинуть Клюни, мог теперь ехать с более спокойным сердцем. Во время прощания он обещал всяческую необходимую помощь и просил незамедлительно сообщать ему о прогрессе в наших трудах – связником должен был стать тот самый носатый Савиньен, все отчеты должны были передаваться только в изустной форме. Кардинал, уделяя особый вес тайне, не желал, чтобы кто-либо преждевременно узнал про истинный характер центра в Мон-Ромейн и требовал, чтобы эксперимент "Тезе" содержался пока что в строжайшей тайне – карантин в отношении предполагаемой чумой он решил сделать еще более строгим, а поставку необходимого нам сырья должны были осуществляться через секретный порт на Соне. Вытекающий из нее рукав, прекрасно замаскированный скалами и зарослями, доходил до самых гротов, соединявшихся с вершиной нашей возвышенности. Ришелье обещал не скупиться средствами на нашу программу – он был готов пожертвовать на наше предприятие все свое гигантское состояние, а хожили слухи, что он богаче короля Франции и римского папы вместе взятых. Что же касается будущего, его видение было достаточно четким.

– Когда придет время, я сам извещу монархов соседних стран, – сказал мне Великий Кардинал, когда на восходе солнца я прощался с ним у главных ворот Клюни. – Преждевременное раскрытие тайны могло бы привести только лишь ко всеобщему замешательству. И нельзя исключить того, что у серебристых Вырывающих Сердца уже имеются свои шпионы в Европе. – И прибавил: – Да будет твой дух крепок, иль Кане, Господь с нами.

– Ибо, если Он против нас, тогда мы пропали, – тихо прокомментировал Мазарини.

Кардинал уселся на коня, по его лицу промелькнула гримаса физической боли, явно от какой-то внутренней хвори, но, уже сидя в седле, он повернулся, столь редкая улыбка осветила его лисье лицо, он же, одной рукой держа поводья, другой начертил знак креста, охватывающий меня в центре, а аббатство и зеленые возвышенности Мон-Ромейн словно плечи Божьего Древа. Pax vobiscum.

И недавно у меня промелькнула очевидная, хотя и необыкновенная мысль, что этот мастер realpolitic, ужаснейший прагматик и homo politicus в каждой своей частице, и правда верит в Бога.

7. Краткий курс технического прогресса

С чего мне следовало начать? Может, с познания того, что знали мои сотрудники, ergo, с краткого курса всеобщего незнания – ведь химия в те времена толком еще не отделилась от алхимической магии; если же говорить про физику, то еще не родился Ньютон, а Блез Паскаль был еще совсем молод. Или же, возможно, следовало пытаться рассказывать им историю с конца – представлять мир эпохи атома и предлагать, чтобы они сами искали, а как до него добраться? Я не был гением, это правда, но о человеческих возможностях знал гораздо больше, чем весь этот трест молодых умов. И крайне сложно было не согласиться с аргументацией Ансельмо:

– Ваша милость уж слишком скромна. Сегодня, через сотню лет после великого Леонардо, любой ученик иезуитского колледжа знает гораздо больше него.

– Но разве не было бы честным поступком выдать им правду обо мне и о моих умениях?

– А по-моему, спешка важна при ловле блох, – фыркнул consigliore. – Я дам вашей милости совет от всего сердца. Прошу не говорить им слишком много, не выдавать, что вы некто иной, чем они считают. Ведите их, шаг за шагом, но, прежде всего, не отбивайте их интереса громадностью поставленных задач.

И вновь я должен был признать правоту практичного толстяка.

Но как должен был я очертить для них перспективу действий? Мне было совершенно ясно, что я не могу выйти к ним и вот так, запросто, написать на доске формулу Н₂О или Е = mc². Если признание правды, кто я такой, вело бы к заблуждению и было весьма опасным ходом – интересно, как отреагировало бы все это замечательное сборище на утверждение, что оно представляет собой всего лишь элемент литературной выдумки.

В свою очередь, путешествие во времени… Если бы я заявил, что до точности знаю будущее, меня бы засыпали массой вопросов, ответа на которые я не знал. Если подобная версия была невозможной, откуда у Деросси могли иметься знания, превышающие горизонты данной эпохи? Из откровения? И тогда я выдумал для себя одну легенду.

Еще в тот же день, после обеда, в главном помещении, пахнущем свежим смолистым деревом, я собрал пять десятков своих сотрудников и, вздымаясь на беллетристические высоты, сымпровизировал историю, настолько необыкновенную, что чуть ли не сам поверил в нее.

– Случилось это несколько лет назад, – рассказывал я, – путешествуя по странам Ближнего Ориента, уже посетив монастырь святой Екатерины и вершину горы Синай, попал я в самый центр песчаной бури, в которой я полностью потерял какое-либо направление. Сложно представить себе что-либо худшее, чем этот жаркий и сухой ад.

Дуновения sirocco не ослабевали, а бурнусы и платки, которые мы носили с проводником верблюдов Селимом, не могли задержать пыли, вбирающейся в глаза и уши, скрежещущей на зубах. К тому же, у нас заканчивалась вода, а игла компаса крутилась, словно детская юла по причине непонятных магнитных аномалий. Я был уверен, что нам суждено умереть в этой безграничной пустыне, а наши кости долго станут белеть, предостерегая других, как вдруг Селим начал кричать: "Туда, туда!". Перед нами открылись врата удивительно узкого и крутого оврага, высота стенок которого превышала высоту башен собора в Реймсе. Здесь пыли и песка было гораздо меньше; продвигаясь в глубину расщелины, мы обнаружили источник, кусты и финиковые пальмы, а затем, в небольшой котловине увидели мы выбитый в каменной стене монастырь, который явно помнил еще времена святой Елены, матери императора Константина. Поначалу мне показалось, что вот-вот готовое развалиться строение никем не населено; ведущего вовнутрь входа я нигде не обнаружил; насыпанные ветром песчаные дюны доставали до второго этажа, а в располагавшихся далее хозяйственных постройках свои логовища устроили волки и вороны. Селим, суеверный, как и каждый араб, считал, что это место должно быть проклятым, и настаивал на том, чтобы мы как можно скорее уходили отсюда. Я пообещал ему сделать это как можно скорее, как только утихнет буря. Пока же что мы разожгли костер и попеременно дожидались рассвета. Утром ветер существенно стих, но когда я уже собирался дать знак уходить, из катакомб, вход в которые я как-то проглядел, вышел монах: беззубый, пожелтевший словно восковая свеча, с волосами, белее снега, и пригласил нас к себе погостить. Было ему, по его собственным словам, сто одиннадцать лет, и выглядел он ровно на столько. Вот уже тридцать лет, с тех пор, как кочевники вырезали обитателей христианского селения неподалеку от монастыря, обеспечивающих коммуникацию с окружающим миром, не видел он человека снаружи, и был более чем уверен, что в иерусалимском патриархате совершенно позабыли про существование их обители. В течение многих лет уединения последние братья умерли, сам же он был слишком слаб, чтобы отправиться в путешествие к населенным странам, опять же, он обязан был стеречь сокровище…

– Сокровище? – оживился сидящий рядом со мной Ансельмо. По лицам остальных я понял, что восточный рассказ их затянул. Уж что что, но болтать Альдо Гурбиани умел, ну а идей, благодаря знакомству с приключениями Джеймса Бонда и Индианы Джонса, хватало с достатком.

– Он хранил там бесценные книги, – пояснил я. – Старинные кодексы, пергаментные свитки, египетские папирусы, клинописные таблички, горшки, заполненные кожаными манускриптами времен Иисуса Христа и Иоанна Крестителя. Отец Базилио, именно так звали старца, повел меня по секретному проходу вовнутрь монастыря, по большей части засыпанного песком, кроме одной часовни, наполненной византийскими иконами (некоторые из них, в том числе и красивейшую Черную Мадонну на кедровой доске должен был писать, якобы, сам святой Лука из Антиохии) и уже упомянутой библиотеки, с которой могла равняться разве что Александрийская, прежде чем ее сожгли фанатики Омара. Сколько же было там документов и творений, о существовании которых людская память полностью стерлась… Потерянные сочинения Аристотеля и комедии Менандра, и отчеты Пилата императору Тиберию по делу бунтовщика Иешуа, называемого Кристосом, даже счета его учеников за Тайную Вечерю…