Марат Нигматулин – Африканские войны. Кровавые реки черного континента (страница 23)
Геноцид нельзя объяснить экономическими факторами. Как и нельзя его оправдать. Вина в содеянном, понятно, лежит на военных преступниках — радикальных хуту, армии, «Интерахавме», простых убийцах (в геноциде участвовало до трети гражданского населения) и, конечно, на разжигавших ненависть СМИ. Например, экономист из Гарварда Дэвид Янидзава-Дротт выяснил, что частота убийств хорошо коррелировала с покрытием той или иной местности радиоэфиром (из-за гористой местности сигнал принимался не везде).
Но, разумеется, основная вина — на политической верхушке. Как отмечает Human Rights Watch, «…геноцид явился результатом сознательного поощрения страха и ненависти современной элитой, стремившейся удержаться у власти. Первоначально эта маленькая привилегированная группа восстановила большинство против меньшинства, чтобы нанести встречный удар растущей политической оппозиции в Руанде. Затем, столкнувшись с успехами РПФ на полях сражений, эта облеченная властью группа сменила стратегию, превратив этнические противоречия в геноцид. Эти люди полагали, что массовая резня восстановит единство хуту под их руководством…»
Однако к этнополитическим факторам мотивация убийц не сводится. Это хорошо понятно на примере северо-запада Руанды. Там проживали практически исключительно хуту, но геноцид шел своим чередом — хуту убивали других хуту. Число погибших в том районе — 5 % населения, меньше, чем в целом в Руанде (10–12 %), но происшедшее не вяжется с чисто этнической версией.
Почти сразу после геноцида экономисты обратили внимание на «мальтузианские» предпосылки катастрофы. Британский экономист Томас Мальтус прославился в 1798 году очерком «О принципах народонаселения», в котором утверждал, что усилия по улучшению жизни беднейших слоев населения обречены на неудачу. В то время как средства существования могут прирастать постоянно в арифметической прогрессии, все произведенное потребляется народонаселением, которое увеличивается в прогрессии геометрической.
Руанда была плотно заселена уже в XIX веке, до появления европейцев, благодаря хорошему климату, плодородным почвам и отсутствию малярии. Население Руанды впоследствии росло со средней скоростью выше 3 % в год (помогли сельскохозяйственные культуры Нового Света, здравоохранение и снижение детской смертности). К 1999 году, даже после геноцида и массовой депортации в предыдущие десятилетия, средняя плотность населения в Руанде составляла 300 человек на квадратный километр, то есть страна здесь обошла Великобританию (240) и приближалась к Голландии (370).
Как отмечает американский антрополог Джаред Даймонд, эффективность сельского хозяйства при этом была далека от голландской: «Крутые холмы были возделаны до самых вершин. Не применялись даже элементарные меры, способные свести к минимуму эрозию почвы. Один житель Руанды писал мне: „Проснувшись наутро, фермер может обнаружить, что весь его участок за ночь смыло или же участок соседа смыло на его землю“». К 1985 году все пахотные земли, за исключением национальных парков, были возделаны.
Влияние роста населения на район северо-западной Руанды (община Канама), где жили только хуту, было детально изучено бельгийскими экономистами Катрин Андре и Жан-Филиппом Плато. В Канаме плодородная вулканическая почва, поэтому плотность населения высока даже по меркам Руанды: 680 человек на квадратный километр в 1988 году, 800 — в 1993-м (больше, чем в Бангладеш, самой густонаселенной аграрной стране мира). Средний размер фермы составлял всего лишь 0,36 га в 1988 году и уменьшился до 0,29 га к 1993-му. Каждая ферма в среднем делилась на десять земельных участков, так что фермеры возделывали жалкие клочки земли площадью в среднем 0,04 га в 1988 году и 0,03 га (290 кв. м.) в 1993-м.
Дефицит земли приводил к тому, что молодежь стала откладывать браки и продолжала жить дома с родителями. В группе 20–25 лет доля молодых женщин, живущих с родителями, выросла с 1988 по 1993 год с 39 % до 67 %, молодых мужчин — с 71 % до 100 %. Доля населения, потребляющего менее 1600 калорий в день (грань голода), в 1982 году составляла 9 %, а к 1990-му выросла до 40 %.
Социальное неравенство, которое ухудшало ситуацию, в свою очередь, усиливалось по мере нарастания дефицита земли. Количество больших (1 га) и малых ферм (0,25 га) увеличилось в период с 1988 по 1993 год с 5 % до 8 % и с 30 % до 45 % соответственно. Разделение на богатых и бедных происходило за счет сжатия среднего класса. Выигрывали старики: пожилые главы ферм имели в среднем в восемь раз больше земли, чем молодые. Неудивительно, что земельные конфликты разрушали семейные связи и превращали близких родственников в злейших врагов. Отцы судились с сыновьями, сестры с братьями, дяди с племянниками.
К демографическому стрессу добавились внешнеэкономические трудности. Произошло резкое падение цен на основной руандийский экспорт — кофе (со среднего уровня в $1,5/фунт в 1980-х цены к 1992 году обвалились до $0,5/фунт), рост ВВП снизился со среднегодовых 2 % в 1980-х до в среднем 1 % в 1990–1992 годах, а в военном 1993-м спад составил 10 %.
В этнически однородной Канаме геноцид унес минимум 5,4 % населения (не учитывая пропавших без вести). Хуту уничтожали хуту (единственная в Канаме женщина-тутси была убита сразу же). Андре и Плато выделяют основные типы жертв. Были вырезаны крупные землевладельцы (большинство — старше 50 лет, меньшинство — фермеры помоложе). Много жертв среди «маргиналов», любящих поконфликтовать. Дальше — юноши и дети, особенно из бедных семей, эти в основном убивали друг друга. Наконец, больше всего погибших среди бедняков, у которых были крохотные участки или же совсем не было земли и которые не имели дополнительного дохода. Они либо умерли от голода, либо им нечем было откупиться от соплеменников. Проще говоря, в основном убивали либо тех, у кого можно было отнять землю, либо «нахлебников».
В Канаме геноцид происходил по мальтузианскому шаблону, без всяких поправок на этническую ненависть. Да и по всей Руанде, где под резню попали тутси, и хуту, и тва, убийцы всегда имели экономическую мотивацию. В книге «Сезон мачете» Жан Хацфельд приводит, например, такие цитаты участников геноцида: «По правде говоря, нельзя сказать, что хуту так уж ненавидели тутси. Во всяком случае, не настолько, чтобы извести их под корень. Конечно, мы между собой обсуждали нехватку земельных наделов, и правильно делали, потому что плодородных участков оставалось мало. И мы про себя думали: что ж наши дети должны будут уходить один за другим в поисках земли в сторону Гитарамы или еще дальше, в Танзанию, или же идти на поклон к тутси?» Или: «Эти убийства были жутко утомительной работой, и пить все время страшно хотелось, но убивать-то было выгоднее, чем в земле копаться, особенно если у тебя надел маленький и орошения нет».
Французский африканист Жерар Прюнье в книге «Руандийский кризис 1959–1994: история геноцида» замечает: «Все люди, которые были убиты, владели землей и, иногда, коровами. И все это должно было кому-то достаться после смерти владельцев. В бедной и перенаселенной стране это являлось серьезной мотивацией».
После геноцида Руанда поднялась на удивление быстро. Во главе политической элиты с 1994-го и по сей день опять стоят тутси, в основном бывшие беженцы, жившие в Уганде, выходцы из РПФ. Они не стали симметрично мстить хуту за геноцид, хотя ответные расправы в 1994 году и унесли несколько десятков тысяч жизней (также в 1996 году РПФ вторгся в соседний Заир, ныне Демократическая Республика Конго, куда бежали хуту). Около 100 тыс. человек отправлены за преступления во время геноцида в тюрьму.
Но с тех пор взят курс на примирение. Сейчас в стране в той или иной степени реализованы соглашения 1993 года, предполагающие усиление парламента и правительства в ущерб полномочиям президента (сейчас президент — Поль Кагаме, тутси, ранее возглавлявший РПФ). «„Мы все руандийцы“ — такова сейчас идеологическая позиция, — отмечает Дмитрий Бондаренко, — упоминание национальности в некоторых контекстах считается нежелательным».
Среднегодовой рост ВВП за время после геноцида составил впечатляющие 9 %, что, впрочем, не вывело страну из бедности, причина — крайне низкая база. Так или иначе, ВВП на душу населения в 2014 году составит, по данным МВФ, $720 — это почти вдвое больше, чем в соседней Бурунди, больше, чем в Уганде, и почти на уровне Танзании, хотя Руанда от этих соседей раньше сильно отставала.
Причин сильного роста много. Отчасти это существенная помощь международного сообщества, проспавшего геноцид и теперь чувствующего свою вину. Отчасти — результат создания благоприятного инвестклимата. Так, по данным Doing Business 2015 Руанда занимает 46-е место из 189, что очень неплохо для Африки (выше стоят только ЮАР и островной офшор Маврикий). Впрочем, как отмечает датский политолог-африканист Бьорн Виллум, по крайней мере в конце 1990-х рост экономики Руанды частично был вызван эксплуатацией ресурсов соседней ДРК, куда руандийская армия неоднократно вторгалась. Так, Виллум указывает на явные аномалии в руандийском экспорте колтана (концентрат, содержащий ниобий и тантал, которые используются в том числе в производстве конденсаторов для смартфонов); руда, вероятно, была добыта в контролируемых Руандой районах ДРК.