Марат Кабиров – Ночной редактор (страница 2)

И в этот момент из прихожей донесся звук.

Тихий-тихий, едва уловимый. Не скрип половицы – они в этой квартире не скрипели никогда. Это был иной звук. Сухой, короткий, похожий на скрип пера по бумаге. Один раз. И снова тишина.

Артем замер, превратившись в один большой слух. Сердце вдруг забилось чаще, с немой и нелепой паникой. Он ждал, затаив дыхание, вслушиваясь в гулкую, безжизненную тишину своей квартиры.

Ничего. Только собственный кровоток в ушах.

«Показалось, – сурово сказал он сам себе, и голос его прозвучал неестественно громко в этой тишине. – Сыграло воображение. Начитался ерунды».

Он с силой поставил бокал на стол, на свое законное место, словно бросая вызов невидимому оппоненту. Но палец его дрогнул, и капля виски упала на идеальную столешницу, оставив жирное янтарное пятно. Артем смотрел на него с странным, леденящим ощущением, что это – первая правка, внесенная в его реальность красной ручкой кого-то другого.

3

Раздражение медленно перегорало в нем, превращаясь в привычную, почти профессиональную холодность. Глупые фокусы с пропадающими бокалами и воображаемыми скрипами – все это было недостойно его внимания. Усталость. Банальная усталость и перегруженность чужими текстами. Ему нужно было вернуть контроль. И лучший способ сделать это – продолжать работу, с непоколебимой уверенностью расставляя оценки в этом карнавале посредственности.

Он взял следующую рукопись из папки. Название – «Красные поля» – было напечатано строгим шрифтом, без изысков. Автор – некий П.В. Симонов. Артем хмыкнул. Анонимность? Скромность? Или расчет на таинственность?

Текст оказался выверенным, почти стерильным. История была о букинисте, который покупал на развалах старые книги и находил в них пометки на полях. Но эти пометки были не обычными заметками читателя. Они комментировали не текст, а саму жизнь предыдущего владельца. «Сцена в метро 12.03. Выглядит натянутой. Следует сократить», или «Монолог о любви к жене излишне пафосен. Рекомендуется переписать с большей искренностью». Герой сначала смеялся, потом заинтересовался, а затем с ужасом обнаружил, что события, описанные в пометках, на самом деле происходили – или, что было страшнее, менялись, подстраиваясь под критические замечания невидимого редактора.

Концепция была занятной, признал Артем про себя. На грани фола, но с претензией на интеллектуальность. Он читал, и его пальцы автоматически тянулись к ручке, чтобы сделать пометку, но замирали в воздухе. Что можно написать на полях истории о том, как пометки на полях меняют реальность? Это было похоже на попытку заглянуть себе за затылок.

Он дочитал до конца и отложил распечатку. Рассказ был, безусловно, лучшим из того, что он сегодня видел. Но в нем была какая-то надменная, почти зловредная аура. Он оставил после себя неприятный осадок, словно кто-то провел пальцем по его мозгу.

Чтобы отвлечься, чтобы ощутить под ногами твердую почку настоящей, качественной литературы, Артем потянулся к стеллажу. Его пальцы сами нашли нужный корешок – его собственную книгу, сборник литературно-критических статей «Приговор вкуса». Том был издан пять лет назад, в кожаном переплете с золотым тиснением. Он любил его вес, его запах дорогой типографской краски и непоколебимой уверенности.

Он открыл книгу наугад. Его взгляд упал на одну из самых известных его статей – разгромную рецензию на дебютный роман «Солецизм» Льва Корнева. Он с легкой усмешкой перечитал первые абзацы, наслаждаясь язвительной точностью своих формулировок, безжалостной логикой, с которой он разбирал наивные попытки молодого писателя быть глубоким. «Господин Корнев, – писал он, – похож на ребенка, который, надев отцовский смокинг, воображает себя взрослым. К сожалению, ткань дешева, а фасод безвозвратно устарел».

Он всегда гордился этой работой. Это была не критика, это – вивисекция.

И именно поэтому он замер, его пальцы онемели, а дыхание перехватило.

На полях, рядом с только что прочитанным пассажем, аккуратным, размашистым почерком был выведен комментарий. Красными чернилами.

Чрезмерное использование перехода на личность. Ослабляет аргумент.

Мир сузился до этого листа бумаги, до этих семи слов. Артем не дышал. Мозг отказывался воспринимать. Он водил пальцем по чернилам – они были абсолютно сухими, въевшимися в бумагу. Они были здесь всегда.

Это был его почерк.

Он узнавал каждый завиток, каждый нажим, характерный наклон букв. Это была его манера, его стиль. Это было написано им.

Но он никогда… Никогда не делал пометок в своих опубликованных работах. Это было бы кощунством. Эти книги были неприкосновенны, это были высеченные в камне скрижали его суждений.

Ледяная волна страха, настоящего, физиологического, накатила на него с головой. Кровь отхлынула от лица, в висках застучало. Он лихорадочно пролистал другие страницы. Чисто. Идеально чистые поля. Только здесь. Только на этой, самой жестокой его статье.

Перехода на личность

Он всегда оправдывал себя тем, что атаковал не личность, а текст. Но это была ложь. Он ненавидел Льва Корнева с первой же строчки его романа. Ненавидел его наивную веру в искусство, его неуклюжий талант, его право на ошибку. И он уничтожил его, прикрываясь критикой. Через неделю после выхода рецензии Корнев повесился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.