Марат Кабиров – Имя твоего ангела (СИ) (страница 52)
— Ты неожиданно увидел что-то и замер от страха. — Андрей Николаевич подробно все ему рассказал. — Ты помнишь все это?
— Ха-ха-ха! — засмеялся Юра, — помню, конечно. Павка захотел испугать меня старушкой, а я и без нее напугал. Вас! Всех! Ха-ха-ха!
Конечно, в голосе Юры чувствовалась наигранность. Но нельзя было понять, правду он говорит или шутит.
— Ты всех нас напугал, — сказал Андрей Николаевич. — Если ты решил пошутить, считай, что тебе это удалось. Но, Юра, если ты не шутил и не помнишь, что сейчас с тобой произошло, скажи нам правду. Это все-таки не шутки…
— Я пошутил, Андрей Николаевич! — сказал Юра, стараясь казаться правдивым. — Я только пошутил.
— Ладно, готовьтесь.
Ребята взялись за работу.
— И все-таки я ему не до конца верю, — сказала Ольга, оставшись один на один. — Юра сказал неправду. Он просто испугался насмешек.
— Не знаю, — Андрей Николаевич стоял задумавшись. — Мы должны были среди пассажиров распространять разные слухи и породить паранойи. Они должны были бояться любой неизвестности, в каждом деле должны были видеть мистику. С потерей детей отцы должны были поверить в мистику, подумать о некоторых природных явлениях. Это нужно было, чтобы они не подозревали нас. Мы свою задачу выполнили и даже слишком: стали верить в ту ложь, которую сами же и распространили. Мы сами превратились в параноиков. Мне так кажется.
— Хорошо, если так…
— Вон и Анна сразу вспомнила богиню Кали, — Андрей Николаевич улыбнулся. — В неизвестности человек начинает думать о чем-то запомнившемся, верит в это. И наши сомнения, наверное, от этого. Если бы мы делали что-то веселое в приподнятом настроении, то и остров показался бы нам более приветливым. То, что остров кажется нам таинственным и странным, связано прежде всего с нашим настроением.
— Да… — казалось, Ольга пытается себя убедить в чем-то, — это так…
— Ты чего?
— Я себя ненавижу, ненавижу!
— Успокойся, дорогая… — Андрей Николаевич обнял жену за плечи, — это не самая грязная работа…
— Я устала… — состояние Ольги было такое, что, казалось, она вот — вот заплачет или ударится в истерику, — ус-та-ла…
Андрей Николаевич замолчал, затем быстро потянулся к заднему карману, достал платок и закрыл им лицо жены. Ольга лишь мгновение смотрела на него удивленно, а потом обмякла и потеряла всякую связь с действительностью.
—
5. Дынк-дынк-дынк-дон!.
Дынк-дынк-дынк-дон!.. Дынк-дынк-дынк-дон!.. Неизвестные звуки, раздавшиеся неизвестно откуда, умчались вдаль и исчезли. Стало необыкновенно тихо. Даже показалось, что весь мир объят какой-то серой пеленой. Но это ощущение продолжалось лишь мгновение, после чего все пришло в прежнее состояние, приобретя свойственные им краски. Голубой небосклон. Беспечно резвящиеся волны. Таинственный остров. Нет, наоборот… Таинственный остров.
Беспечно резвящиеся волны. И на голубом горизонте исчезающие очертания теплохода…
На острове ни звука. Даже тогда, когда теплоход исчез с поля зрения, и уже не было слышно его шума, остров остался безмолвным.
Остров, как настоящий воин, готовый отразить атаку врага, замер, но был готов почувствовать любой пришедший со стороны звук. Только со стороны реки подул ветерок. Этот ласковый ветерок свел на нет все, что было до этого. Сразу послышался шелест листвы, возня насекомых в траве. Это оживление началось на берегу и постепенно перешло в центр острова. Шелест листьев, пение птиц, шуршание травы, возня насекомых — все это сильным потоком, словно нашествие с земли и неба непобедимого войска, направилось к середине острова и, окружив дом, остановилось.
Остров жил. Жизнь здесь била ключом. Фатиме даже показалось, что она слышит его дыхание. Остров предстал перед ней, словно живой человек. Только построенный человеческими руками дом был погружен в тишину. В окружающей бурлящей жизни он стоял сиротливо, погруженный в гробовую тишину. Даже то, что он стоит один, горделиво выпятив грудь, не вызывает по отношению к нему никаких чувств, кроме жалости. Кажется, что он смерть встретил стоя, но пока сам этого до конца не понял. Поэтому ожидаешь, что он вот-вот должен развалиться…
Но он не развалился, а, наоборот, ожил через какое-то время.
Дом начал жить своей жизнью. Из комнат слышалось сладкое похрапывание. Кто-то во сне звал дочь. Кто-то кричал, предупреждая всех о надвигающейся беде. Кто-то плакал, сокрушаясь о бесполезно проведенной жизни.
Дом жил.
Наступил рассвет. Все вокруг окунулось в голубизну, но вскоре и это исчезло. На горизонте показалось красное зарево — это всходило солнце. Однако свет опять исчез, и окрестности утонули в тумане, который долго еще висел над островом. Затем туман бесшумно сконцентрировался на середине и, как прежние звуки, ползком подойдя к дому, укрыл его целиком. Вдруг он рассеялся и плавно перешел в черные лучи. Они окружили дом и в одно мгновение приобрели голубой цвет. Теперь это была уже большая вода, окружившая остров. Но через некоторое время она немного собралась и, став черным лучом, опять подошла к дому, застыв возле него черным столбом. Туман все больше сгущался и, наконец, приобрел очертания человека. Сначала это была просто тень человека, которая постепенно преобразилась так, что можно было различить даже лицо.
Но от этого Фатиме легче не стало. Увидев его, старуха сначала не поверила своим глазам. Поверив же, она страшно удивилась. Затем ее охватил такой испуг, что, не сдержавшись, она закричала.
Человеческий облик, возникший из тумана, был не кто иной, как сама Фатима. Она перестала кричать и, еще раз взглянув на старуху, очень ясно увидела свое лицо.
Неожиданно она услышала чей-то безобразный голос.
Этот дикий смех, казалось, эхом передавался от берега к берегу.
Ха-ха-ха!
Дынк-дынк-дынк-дон!..
Фатима проснулась вся в поту. Хотя она вроде даже и не спала.
Это был и не сон, и не бред, а способность предвидеть, переданная ей Хадичой. Конечно, если бы была Хадича, она сумела бы из всего сделать правильные выводы. А Фатима не знала, как все это толковать.
В этом у нее не было никакого опыта. К тому же события последних дней совсем запутали ее. Было трудно привести в порядок свои мысли и принять нужные меры. Да она и не старалась думать.
Расслабившись, она закрыла глаза и лежала так, слушая шуршание колес. Дынк-дынк-дынк-дон!.. Дынк-дынк-дынк-дон!.. Поезд, не спеша, свои ходом набирал километры.
Но спокойствие старушки длилось недолго. Она открыла глаза.
В купе был полумрак. И в окне темно. Вдруг мир вокруг ей показался таким незащищенным, она почувствовала себя без роду и племени, и ей стало очень одиноко. Она обратилась к своей спутнице:
— Ляйля…
Она не верила, что кто-то ответит ей. Да и Ляйля весь день на ногах, устала, наверное, поэтому и спит. Однако девушка ответила.
— Что случилось, Фатима апа?
— Ничего, — старушке достаточно было знать, что Ляйля рядом, — так просто…
— Не спится?
— Да, — Фатима решила отвести разговор от своих проблем, — сама — то как? Который теперь час?
— Половина четвертого.
— Поздно уже, почему не спишь?
— Книгу читаю, — улыбнулась Ляйля.
— В такой темноте?
Возможно, в молодости и Фатима увлекалась книгами, но сейчас, как бы ни старалась, но вспомнить то время не смогла.
Поэтому показалось очень странным, что Ляйля не спит, а читает книгу. Набегавшийся за день человек ночью должен спать. Для уставшего человека нет ничего милее сладкого сна. Да и быть не может. Во всяком случае, для Фатимы это было именно так. Поэтому она никак не могла понять, что Ляйля сладкий сон заменяет чтением книги. Ей захотелось увидеть и подержать в руках эту книгу.
— Дай-ка, посмотрю твою книгу…
— Да и что ее смотреть, — улыбнулась Ляйля, но книгу старушке протянула, — рисунков нет…
Фатима присела. Подержала в руках книгу, как бы желая определить ее вес. Перелистала страницы, но не нашла ничего особенного. «Нашла чем увлечься», — подумала она и, закрыв книгу, устремила взгляд на вид в окне. Подумав о глупости девушки, покачала головой. Ничего в этом нет захватывающего. Она собралась протянуть книгу девушке, но, стараясь убедиться в своей правоте, еще раз открыла первую страницу. И чуть не выронила книгу из рук. Все ее тело охватила дрожь. Может, ей это только показалось? Фатима закрыла книгу и вновь открыла на первой странице. Так она сделала несколько раз. Затем, поверив, что ей это не кажется, пальцами дотронулась до рисунка на первой странице. И рисунок, и ее пальцы не исчезли.
Ляйля, свесившись с верхней полки, без звука наблюдала за ней.
Вдруг она громко засмеялась. Со стороны поведение старушки действительно выглядело смешно.
— Что, Фатима апа, влюбилась что ли?
Фатима не ответила. Она обводила пальцем портрет писателя. А затем сказала Ляйле:
— А этого человека я знаю.
— Искандер — наш самый известный писатель, — довольно улыбнулась Ляйля. — Его все читают с удовольствием…
— Нет… — Фатима какое-то время ничего не говорила, — Я его… Я его видела… Он дал мне денег… Говорила ли я тебе? Про человека в черной куртке…
Это тот человек… Это черная куртка.