Мара Вересень – Крысолов (страница 8)

Как всякая ведьма, веда Герши позаботилась о том, чтобы о ее положении нельзя было узнать магическим путем хотя бы на раннем сроке. Была бы умнее, помимо зеркала навесила бы образ-обманку…

– Чей это ребенок? Вашего мужа?

– Я не исключаю такой возможности.

Питиво понравился ответ. Оставляет за собой массу вариантов развития событий. Кажется, афера с подставной женой обещает быть не менее увлекательной, чем будущая работа.

– Откуда вам известно, что происходило в доме в Ид-Ирей, если защита не позволяла видеть, а вы, как вы сами сказали, были малы?

– Когда мы с Вейном познакомились, он выглядел младше меня, хотя родился, когда меня еще на свете не было, а мои родители и думать не думали, что им придется бежать, бросив все, в том числе меня, в корзинке у ворот общины. Я даже не уверена, что те, кто меня там оставил, были моими родителями.

– Так вы подкидыш?

– Найденыш, – поправила Терин. – Это звучит не так унизительно. На куске нижней юбки, в которую меня замотали, перед тем как сунуть в корзинку, было написано мое имя.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, – напомнил Питиво.

– Вейн мне рассказал. Дом делился с ним. Это его слова. Уверял, что свое рождение помнит сам. Рождение, ужас, огонь в камине, как отец держал его на руках, а потом передал матери. Не представляю, как это возможно. Он говорил, что так же хорошо помнит моменты, когда отец делился светом или играл на флейте. Говорил, что увидел его суть до того, как дом показал ему его лицо. И другое лицо матери. То, которое Вейн видел, пока рос, было совсем другим, поблекшим, будто раньше она горела, а теперь гасла.

– Если я верно понял вашу интерпретацию ухода элле Хаэльвиена из Ид-Ирей, отсроченное заклятие забвения сработало не просто раньше, чем предполагалось, но и само по себе, а не по желанию танэ Фалмари. Думаете, ирья помогла? Решила, что эльфу нечего делать рядом с ее общиной, когда бы он ни вознамерился вернуться?

– А ваша версия?

– Моя? Он просто выдохся. Нечаянно задел плетение, когда делился с домом или отдавал часть себя флейте, чтобы обеспечить сыну… пропитание на время своего отсутствия.

– Раз уж вы такой умный и догадливый, попробуете пояснить еще кое-что? Откуда Вейну могло быть известно, что творилось в душе отца? Сильно сомневаюсь, что Фалмарель имел привычку поверять свои переживания зеркалам или просто вслух сам с собой говорить.

– Проще простого, – улыбнулся Пи. – То, что танэ сделал с разваливающимся домом ира Комыша, очень близко к классике некромантии. Это… такое, если позволите вольности с терминами, светлое поднятие и призыв сущности с использованием жертвы как основного источника силы. Исходя из ваших слов, элле действительно отдал часть себя, суть, кровь. Так что дом – это, в некотором роде, он сам.

– А призрак погибшей при родах жены ира Комыша? Это ее сущность Хаэльвиен призвал?

– Нет. Не-мертвая уже была там, но в данной связке она выступила как проводник, преобразователь, этакий теневой фильтр. Сделала силу чистого света более подходящей для конечной цели. А дальше Фалмарель уже сам. На крови и сути. Инквизиция использует подобные техники, особенно те из них кто “от крови и плоти суть дети его”.

– Кого?

– Пастыря Живущих, конечно. Того, кто стережет Чертоги Изначальной тьмы и владеет ключами Ее дверей и дорог. Я о сынах Арина. Верхушке инквизиторской пирамиды. Все прочие, кто не они, просто исполнители. Удобные инструменты воздействия и возмездия.

– Вы ничего не путаете? Вы сказали Изначальной Тьмы? Не Света?

– Бывали в Ее храме в Нункоре? При случае побывайте. Вы догадливы и умны и быстро поймете, что все это разделение, по-моему скромному мнению, надувательство чистой воды.

Терин задумалась. Затем потянулась и, отодвинув занавеску, вновь выглянула наружу.

– Да сколько же можно? – с горячностью воскликнула она. – Он там за все время, что мы стоим, уже целое море напрудил и все никак не закончит.

Питиво рассмеялся и “Вы мне ужасно нравитесь, веда Герши” вырвалось само собой.

– Прикоснетесь ко мне хоть пальцем без моего согласия… – тут же произнесла Терин, а ее глаза превратились в два ледяных буравчика.

– Сейчас я оскорблен, – искренне огорчился Питиво, у него и в мыслях ничего такого не было, по крайней мере прямо сейчас, – но не обижен. Смею думать, у вас достаточно оснований, чтобы делать подобные выводы относительно мужчин. Хотя ограничивающее условие все же внушает некие надежды, – добавил Пи и примиряюще улыбнулся.

Снаружи послышались хлюпающие шаги. Грязи на дороге и правда было немеряно. Экипаж качнуло – это возница забрался на свой табурет под козырьком. Затем лошади всхрапнули, дернули раз, другой, вытаскивая успевшие увязнуть от долгой остановки колеса, и экипаж двинулся.

– Едем, – сказал Питиво.

Он считал, что один из лучших способов успокоить женщину – дать ей возможность выговориться. И не важно, о чем она будет говорить. Потому Пи снова доброжелательно улыбнулся, выжидающе приподнял бровь и посмотрел Терин прямо в глаза.

– Так что же там было дальше?

Часть 2. Искра. 1

У него не было друзей, у него был дом. У него не было отца, у него была оставленная в наследство флейта, тени, которые показывал дом, и отражение в глазах матери, на изнанке ее сути, которое таяло по капле с каждым прожитым днем. Одна капля – один день.

У него было красивое длинное имя Виендариен, как фраза или мелодия, как сам он был гораздо больше, чем виделось снаружи, но мать звала его Вейн, и имя Вейн тому, что снаружи, как раз подходило. Еще не фраза. Одно слово от нее.

Вейн очень хотел вырасти, чтобы и снаружи стать больше, но это происходило медленно. По капле. Один день – одна капля. Маленькая капля, крошечная.

У него были правила. Совсем немного: не выходить за ограду, молчать если вышел во двор, не трогать живое голыми руками.

Другое можно было все, но Вейну хотелось только выйти, говорить, трогать. И еще есть. Все время. Не так, как хочется кашу или чай, или кровь. Иначе. Флейта отца, которую Вейн всегда носил с собой, помогала. Так же как он рос, по капле. Один день – одна капля. Или искра. Или блик.

Мама говорила “терпи”, и он терпел. Мама же терпит. И так же по капле, по искре, которыми тает в ее глазах отражение отца, она тает сама, а ей от этого больно.

Когда маме становилось совсем больно, и она замирала на вдохе напротив камина, прижав руки к груди, Вейн садился напротив, гладил мамины руки, как когда-то гладил отец, смотрел ей на донце глаз, отдавал свою сегодняшнюю каплю, или искру, или блик, и говорил:

– Он придет.

– Обязательно, – отвечала она.

Огонь камина отражался в ее красивых темных глазах поверх тени отца, и мама на секундочку делалась ярче. Они оба делались ярче. Она и тень. Больше становилось тишины, а тишина становилась громче. На секундочку. Словно вспыхивала. Или вскрикивала. Потом снова пряталась.

Мама обязательно гладила в ответ. У мамы были восхитительные руки, теплее, чем собственные руки Вейна. Иногда ладони были гладкие, иногда шершавились, если мама долго готовила травы и корни для сборов и настоек, резала, толкла, перетирала. Когда шершавились Вейну особенно нравилось. Так вкуснее получалось гладить.

Еще был ир Комыш. Но он был недолго. Потому что был старый и весь скрипел изнутри.

Вейн пробовал ему петь, чтобы не скрипело. Без слов. Но с него скатывалось, как вода по стеклу, а блеклые голубые глаза, похожие на небо в самый жаркий день, улыбались. Комыш слышал, но не звучал. Зато его руки были горячие.

Он иногда хватал за бока встряхивал и подбрасывал. Приговаривал, что Вейна нужно в камин посадить и прогреть хорошенечко, а то он рано на свет выскочил и у мамки в животе недопекся, потому всегда холодный, будто из подпола вылез.

Вейну нравилось, когда Комыш был. Его можно было трогать, не только руки, крылья тоже. С ним можно было говорить.

– Отчего у тебя крылья?

– Это не мои. Это моя душа, – скрипел ир Комыш, как сухие стебли друг о дружку трутся, когда их в пучки вяжут, чтобы потом крышу крыть. – Так у народа ириев от хранителей анхеле повелось. Они дали нашим душам крылья, чтобы легче было лететь.

Комыш разгибал свои горячие пальцы, которые, перед тем как он перестал приходить, начали крючиться, как у замерзшей птицы, и плохо двигались, макал в плошку с водой и рисовал на скобленой столешнице фигурку с распахнутыми крыльями и прижатыми к груди руками, из-под которых расходились лучики.

– У женщин крыльев нет, – возразил Вейн.

Тогда он только-только нашел в ограде щелочку на полглаза и иногда подглядывал в нее наружу, на поселок и тех, кто случался на тропинке неподалеку. Поверх ограды выглянуть было никак, Вейн даже подпрыгнув до края не доставал.

– Женщины и есть наша душа. От них у мужчин ветер в крыльях. Потому в доме женщина важнее. Вот если парень на крыло встал, значит где-то уже есть для него его душа.

– А у тех, у кого вообще крыльев нет, выходит и души нет? И не будет никогда?

– Почему нет? Есть. У всех есть. Только им с их душами сложнее найтись.

Комыш любил поговорить. С мамой говорил часто. Особенно на кухне. Там такое место было для разговоров. Правильное.

Мама обязательно делала чай, а ир Комыш приносил в деревянной чашке белый густой мед. Дома свой был точно такой же, но тот, что приносил Комыш почему-то казался вкуснее. Вейн мог по десять раз пробовать, но даже закрыв глаза сразу отличал, где из какой чашки.